– Нет, вы не правильно поняли, она вчера поступила, она беременная...
– Не морочь мне голову, тут кроме меня все беременные. Фамилия у жены есть?
– Есть, – выпалил я, смущаясь, понимая, насколько глупо выгляжу, и назвал фамилию. Женщина задумалась.
– Всё равно не пущу.
– Да как же так? Как не пустите?
– Сейчас её позову. И нечего глотку драть. Ишь взяли моду. Порядок, видите ли, не такой. – Кряхтя и охая, дежурная скрылась за дверью.
Я остался в коридоре и подумал, что вот сейчас, в эту минуту, решится моя судьба. Ещё подумал, что нужно было что-нибудь купить, фрукты, те же мандарины или яблоки. Яна любит яблоки. Много о чем успел подумать, а она всё не шла. Выйдет ли? Простит ли? Я бы не вышел и никогда не простил бы. Прощение это та же ложь, которую она так не любит. Простивший - либо никогда и не злился на обидчика, либо ради выгоды притворяется, что больше не злится. И то и другое ложь. Искренне можно раскаиваться, но искренне прощать – никогда.
Спустя полчаса Яна вышла в махровом халатике и домашних тапочках. На щечках легкие румяна, на глазках идеальные стрелки, волосы собраны в хвостик, она так делала единственный раз, когда в сентябре на неделю отключили горячую воду. Яна готовилась к этой встрече, а значит, простила, потому что и не злилась. Кто видел бы меня со стороны, не узнал бы. Виновато склонив голову, я кусал губы и не знал, куда деть руки, лезть с объятиями было неуместно, и они болтались плетьми. Яна подошла, молча провела пальцем по ссадине на подбородке, немного жгло, но я терпел, стиснул зубы и зажмурил глаза, чтоб не расплакаться. От боли я не плакал даже когда был ребенком, но это сильнее боли, это нечто разъедающее грудь изнутри, пенящееся, как шампанское из бутылки, поднимающееся в горло и застывающее там.
– Больно?
– Нет, не больно. Не больнее, чем... Прости меня. Пожалуйста. Если только сможешь. Прости, прости, прости, – сказал я и заплакал, не в силах больше сдерживать слезы.
– Что с лицом? – спросила Яна, будто не услышав, что я ей сказал.
– Ерунда, – ответил я, отворачиваясь и вытирая рукавами слезы, – с лестницы упал. Как ты? Что случилось? Я же не знал, ничего не знал. Ты простишь меня?
– Прощу, если пообещаешь, что больше такого не повторится.
– Никогда, слышишь, никогда не повторится. Клянусь своей жизнью.
– Не надо, не клянись.
– Нет, я буду клясться. Клянусь всем на свете, Богом тебе клянусь.
– Перестань, на нас люди смотрят.
– Пусть смотрят. Пусть все свидетелями будут.
– Не пугай народ. Мне тут ещё лежать. Что они подумают?
– Наплевать. Пусть что хотят, то и думают. Как ты? Как наш малыш?
– Угроза преждевременных родов, но ничего страшного, я под наблюдением врачей. Всё будет хорошо.
– Давай я что-нибудь привезу тебе. Что ты хочешь? Хочешь ролы твои любимые? Тут, наверное, ужасно кормят. Денег оставлю. Заплатишь кому-нибудь, что б лучше присматривали или…
– Шшшш… – прошептала она как младенцу, и приложила палец к моим губам. – Купи гамбургер. – Так же шепотом сказала она. – Большой, самый большой, какой только найдешь, и самый жирный. Хорошо? Три гамбургера. Со мной в палате ещё две девочки лежат. Им на неделе рожать.
– Хорошо, куплю. Хоть тридцать три куплю. А где связь между, ну этим самым, ну родами и гамбургерами?
– При кормлении грудью такая еда запрещена.
– Что ещё запрещено?
– Всё. Почти всё. Проще сказать, что можно. Ещё наслушаешься. Когда в следующий раз приедешь, позвони, я спущусь. Переложи всё в пакет, самый обычный, и сверху чем-нибудь прикрой, салфетками, например, или возьми мне дома шортики, тут ещё топят, очень жарко, и ими прикрой. Здесь с этим строго. Не набирай много, хранить негде.
– Будет сделано, моя госпожа.
Она поцеловала меня в щёку, я скривился от боли.
– Прости, я забыла. – Добавила она на прощанье. – Хотя нет, ты это заслужил, – и поцеловала ещё раз, но я уже не кривился.
Две недели Яна лежала в больнице. Две безрадостные недели одиночества. Раз в три дня привозил ей «запрещенные» продукты. Она велела ждать с контрабандой на улице, и я ждал, по полчаса и больше. Заставлять ждать – известный психологический прием. Его часто применяют следователи. Оставляют в кабинете с мыслями наедине, чтобы гражданин мог глубже проникнуться своим положением, а потом возвращаются и задают те же вопросы, что и полчаса назад, но построенные иначе. Если был честен, то правильно повторишь ответы, а если нет, то легенду уже не вспомнишь, какие-нибудь детали всё равно забудешь. Науку эту Яна знает не хуже любого чекиста, она ещё и преподавать им могла бы.
Ежедневно, по два-три раза, созванивались. Ничего особенного, пустые разговоры:
– Привет, как ты?
– Нормально. А как ты?
– Тоже ничего.
– Что делаешь?
– Лежу. А ты?
– И я лежу.
