– Я думал об этом всю ночь. Решал, кто из вас. Размышлял, сравнивал. Видишь ли, Карпыч, я ненавижу предательство. Она…
– Я не предавал тебя! – закричал банкир, побледнев.
– …она готова загрызть всех за своего ребенка. И будет стоять насмерть за него. А ты… спокойно смотрел, как твою мать расчленяет какой-то жирный урод… В этот момент я вдруг подумал, что тебе еще попкорна не хватает! Ты выглядел так, будто тебе это было интересно! Ты гнида и мразь, Карпыч. Каким и был всю жизнь.
– Ты не имеешь права! – заголосил Алексей. – Это… это против правил!
– Если я нарушу правила, Ох с меня спросит, – отозвался Юрий, презрительно сплюнув.
– Не трогай меня… Не подходи… Рэд! Рэд, скажи ему!
Юрий хихикнул:
– Ты просишь помощи у чела, которого вчера собирался трахнуть? Ты вообще ничего не соображаешь, толстяк… Твои мозги, похоже, похудели вместе с пузом. С чего начнем? Рука, нога, ляжка? Как на рынке – вам для супа или жаркого?
– Нет!
Отчаянно взвизгнув, Алексей что было силы толкнул Есина в грудь и замахнулся кулаком. Юрий успел отпрянуть, и удар банкира пришелся в пустоту. В следующую секунду вверх взлетел топор, обрушившись на левое плечо Алексея. Заточенная сталь разрубила кость, глубоко погрузившись в мясо. Юрий потянул свое оружие на себя, из громадной раны хлынула кровь. Балашов заверещал тонким пронзительным голосом, пытаясь зажать другой рукой алую расщелину.
– Бежать некуда, Карпыч, – пропыхтел Юрий.
Еще один взмах, и обух топора врезался в ухо Алексея, расплющив его в кровавый блин. Не удержавшись на ногах, Балашов тяжело грохнулся на пол, не переставая визжать. Когда ему удалось принять сидячее положение, Юрий неожиданно плюхнулся рядом с ним и положил топор на пол. Плотно обхватив шею Балашова укороченной рукой, он притянул раненого мужчину к себе, словно собирался поцеловать.
Юрий зашептал:
– Я сделаю все быстро, дружище. Дай мне просто отрубить тебе голову. Не заставляй меня и дальше мучить тебя. Просто… расслабься.
Но Алексей не желал расслабляться, и сдаваться, видимо, тоже. Рассеченное плечо полыхало яростной болью, кости и суставы будто растаскивали в разные стороны мясными крючьями. Не переставая жалобно подвывать, он резко подался в сторону, ослабляя захват. Перед его глазами, обезумевшими от боли и страха, мелькнул жгут, врезавшийся в плоть Юрия, и почерневшая кожа с рваными краями на конце обрубка. Недолго думая, банкир вцепился зубами в гниющую культю, сжав челюсти изо всей силы, на какую был способен.
На этот раз воздух разорвал дикий вопль Юрия. Пронзившая несчастную руку боль была настолько чудовищной, что он едва не потерял сознание. От неимоверного напряжения его глаза вылезли из орбит, из глотки вырвался звериный вой. Здоровой рукой он ударил Алексея в голову, метя в висок, но банкир лишь что-то промычал и еще плотнее стиснул зубы. Из свежих разрывов побежала кровь, смешанная с гноем.
Слабеющими пальцами Юрий подхватил топор. В глазах искрилось и что-то потрескивало, как если бы он сидел перед горящим камином. Топор показался ему ошеломляюще тяжелым. Размахнувшись, он ударил не глядя. Потом еще раз. Алексей издал хлюпающий звук и разжал челюсти. На лице зияли две глубокие поперечные раны – на лбу и переносице. Икнув, Балашов отшатнулся. Перевернувшись, он на карачках, торопливо пополз прочь, словно огромный, истекающий кровью таракан.
– Стой, – шепотом позвал Юрий. Выпрямился, мутным взором оглядев свою изуродованную руку. Затем поплелся следом за Алексеем, волоча за собой топор. – Я все равно найду тебя. По следам.
Балашов продолжал ползти, жалобно хныкая и пуская розовые пузыри. Он приближался к Рэду, и тот, белый как мел, торопливо вскочив, отпрыгнул в сторону. Голова Алексея была опущена, и он, ослепленный болью, ничего не видя перед собой, инстинктивно двигался вперед. Он прополз место, где секунду назад сидел Рэд, и, упершись макушкой в стену, застыл словно робот, у которого внезапно закоротили провода.
– Мама, – всхлипнул Алексей. Он вздрогнул, когда в его спину, хрястнув, вонзился топор, перерубая позвонки. – Пожалуйста…
Юрий ударил снова, конечности Алексея подогнулись, и его грузное тело распласталось на полу.
– Я же говорил… зачем бежать, – прохрипел Есин, замахиваясь. – Я как снайпер… от меня не убежишь… только сдохнешь уставшим…
– Мама, – снова повторил Балашов.
– Поздно о маме вспомнил, толстяк… Ты ее предал.
Лезвие топора вошло ему под лопатку, и Алексей обмочился. Четвертый удар практически отделил левую руку от тела. Когда топор поднялся в воздух в пятый раз, Балашов устало закрыл глаза. Он еще дышал, тяжело и прерывисто. Лишь после одиннадцатого удара его искромсанное тело больше не вздрагивало и застыло в неподвижности. С губ Алексея сорвался тихий вздох, а толстые пальцы медленно вытянулись.
Юрий вытер лоб, судорожно хватая ртом прелый воздух.
– До начала кино четыре минуты, – раздался голос Рэда, но Есин даже не повернулся в сторону режиссера. Потому что он и так все знает: времени в обрез.
