– Прости, если обидел. Просто у меня плохое предчувствие. Не хочется, чтобы ты в ком-то разочаровывалась. Но так бывает. И, к сожалению, слишком часто.
– Ты ее совсем не знаешь.
– Не знаю. Но мы постоянно сталкиваемся с этим на работе. Людей то и дело предают самые близкие. Те, в ком они никогда не видели угрозу.
– О, поверь, у меня куда более серьезные проблемы с доверием, чем у вас всех, вместе взятых. Но я умею отличать белое от черного и искренность от фальши.
– Правда? – улыбается он. – Тогда ты можешь запросто стать моей коллегой. Будем вместе заниматься профилированием серийных убийц и насильников. Что скажешь?
– Скажу тебе не преувеличивать, – отмахиваюсь я, мысленно благодаря его за возможность перестать быть серьезной хотя бы на пару минут.
– Ну а что? У тебя все шансы стать отличным полицейским. Или частным детективом, как Владимир.
– Он постоянно работает с вами?
– Нет, он привлекается к расследованию только в самых крайних случаях. А сейчас у нас как раз такой случай.
– Это точно, – киваю я, задумавшись о том, что увидела во время этого допроса. – Похоже, следователь доверяет ему, как самому себе.
– В каком смысле?
– Мне показалось, что в первую очередь следователь прислушивается к Владимиру. Что странно, учитывая, что есть ты, знающий это дело ничуть не хуже детектива.
– Они оба гораздо опытнее меня. И какими бы знаниями я ни обладал, мне пока рано принимать ответственные решения касаемо расследований.
Несмотря на сохранившуюся твердость в его голосе, я почти уверена, что задела его своими высказываниями.
– А как бы ты вел это дело?
Может показаться, что подобными разговорами я преследую какую-то грандиозную цель. Но на самом деле это банальная попытка оттянуть момент, когда на экране ноутбука появится финальное видео с игры.
– Думаю, что точно так же. Да и в целом – у нас не принято сомневаться в решениях друг друга.
– Вот и я не сомневаюсь в своих друзьях.
Хоть финальная точка в этом разговоре и поставлена, умом я понимаю, что мои слова ни на что не влияют. Они продолжат подозревать всех, кто мне дорог, невзирая на то, какую боль мне причиняют их слова. И пожалуй, теперь я точно понимаю, что испытывали родители, когда никто, кроме них, мне не верил.
Маме и папе так и не позволили считать себя частью случившейся трагедии. Я осталась жива, а все выпавшие на долю нашей семьи испытания не считались достаточно тяжелыми, чтобы заслужить хоть каплю сочувствия. Я точно знаю, что другие не раз пытались их переубедить, но родители оставались непреклонны и никогда не позволяли себе усомниться во мне и моей правде. И в те дни, когда я поддавалась на обвинения и провокации, именно они возвращали мне веру в саму себя.
Мне всегда будет больно от того, какими из-за меня стали родители. Вместе со мной они узнали, что такое осуждение и страх нападения. Они боялись преследования и того, что окажутся навсегда выброшенными на обочину нормальной жизни. Им пришлось принять тот факт, что наша семья уже никогда не станет прежней, а мою историю будут подвергать сомнениям, покуда вертится Земля.
Однажды вечером, уже после переезда в другой город, я спросила, смогли ли они меня простить. По-настоящему, от чистого сердца, а не потому, что должны.
– Дочка, что за вопрос? – возмутился отец, наложивший запрет на подобные разговоры. – Нам не за что тебя прощать.
– Ада, – ласково обратилась ко мне мама, – другие могут сколько угодно называть тебя монстром и убийцей, писать гадкие комментарии в интернете и снимать про тебя сотни новостных сюжетов. Это не изменит нашего к тебе отношения. Ты ничего не сделала. И даже не смей извиняться.
– Но мам, погибло семь человек…
– Не по твоей вине, – напомнила она мне в очередной раз.
– Дочка, тебе пора простить себя за все случившееся, – сказал папа и подошел ближе, чтобы обнять нас с мамой.
Ни одно сердце, даже то, которое прослыло каменным, не выдержит и, увидев глаза родителей, потерявших ребенка, непременно дрогнет. Я не умерла, но они знают, что были близки к тому, чтобы потерять свою дочь навсегда. И поэтому никогда не позволяют себе сомневаться.
– Могу я кое-что спросить у тебя? – спрашивает Антон.
– Конечно.
– Я до сих пор не уверен, что на предыдущем видео не ты. Тебе действительно не известно, что происходит на следующей записи?
После возникших у него подозрений я совсем не удивлена, что он заговорил об этом.
– Я понятия не имею, что будет в последнем видео, – уверенно заявляю я, надеясь, что ложь мне к лицу.
– Хорошо.
Кажется, он искренне старается мне поверить, но не может. Остается только надеяться, что на видео нет ничего, что вскроет мой обман.
В самом начале на записи раздаются аплодисменты.
– Поздравляю, ты победила! – довольно восклицает появившаяся в центре экрана София.
Она смотрит на меня восхищенным взглядом, словно для нее я самый настоящий герой. Не желая видеть ее мерзкое лицо, я отворачиваюсь и еще раз припадаю к груди лежащего рядом мертвого Стаса.
– Хочешь знать, какая у него была роль?
Я ничего не отвечаю.
– Хочешь знать, какая роль была у Стаса? – повторяет София протяжным, почти певучим голосом.
