Тук-тук-тук. Она подходит ближе и встает прямо у меня за спиной.
– Повернись и ответь на вопрос, – настойчиво требует она.
Я остаюсь сидеть неподвижно. София дает мне пинка. Каблук ее туфли словно проделывает дыру в позвоночнике. Боль пронизывает, но я не издаю ни звука, потому что хватит с меня криков и слез.
– Повернись!
В руке я по-прежнему держу нож, края которого испачканы кровью человека, буквально пожертвовавшего собой ради меня.
– Да кто ты такая? – ломающимся голосом спрашиваю я, поворачиваясь к ней боком.
– А кто я, по-твоему? – парирует она фирменным слащаво-ядовитым тоном.
Я прячу нож под правым бедром в надежде, что она его не заметит.
– Маньяк, – отвечаю я.
Она начинает смеяться, заливается диким хохотом, и краем глаза я вижу, как от смеха вскидывается ее голова.
– Из твоих уст это звучит особенно смешно.
Лающий смех продолжает литься из ее рта. Жаль, что она не захлебнулась в этом приступе.
– Я никого не убивала, – говорит София, успокоившись.
– Это все воплощение твоих садистских фантазий?
В моем немигающем ледяном взгляде видна всепоглощающая и буквально закипающая ненависть к ней. София расставляет руки в стороны и невинно улыбается.
– Это всего лишь игра.
– Но не для тебя. Ты же получила удовольствие?
– А ты разве нет? После стольких убийств, Ада, разве ты не понимаешь меня?
София присаживается на корточки и обхватывает одной рукой мой подбородок. Я вся дрожу, а слезы застилают глаза настолько, что София становится для меня одним сплошным размытым пятном.
– Нет, не понимаю, – с трудом выдавливаю я из себя.
Она рассматривает меня, склонив голову набок.
– Что именно, Ада?
– Не понимаю, как можно светиться от счастья, когда кто-то умирает. Когда казнили Анжелику, ты была готова танцевать вокруг электрического стула.
Ее глаза начинают сверкать. Кажется, мои слова ее разозлили.
– Я всех потеряла, София! Разве ты не видишь, что вокруг одни трупы?
– Не кричи, Ада, не надо, – предупреждает она.
– Как ты оправдываешь свою ненормальность? Насилие в школе или дома?
Если она и казалась до этого неадекватной, то теперь на ее лице начинает проявляться настоящее безумие: белки наливаются кровью, стиснутые зубы издают скрипящие звуки, ногти впиваются в мой подбородок, а ее собственный начинает дрожать.
– Ты не хочешь здесь умереть, Ада, поэтому лучше замолчи.
Хотела бы я ее послушаться, но остановиться уже не в силах. Желание довести ее до предела – единственное, что у меня осталось.
– Чем ты больна? Садистическое расстройство личности? Думаешь, ты создала нечто гениальное? Твое больное сознание сделало это, а не ты! Ты сама ничего не стоишь, София! Ты всего лишь больной человек! Такой же, как тысячи других!
Она хватает мои волосы и тянет их вниз, глядя на меня окончательно обезумевшим взглядом. София явно получает удовольствие, видя, как натягивается кожа на моем лице. Видимо, поэтому она тянет еще сильнее, но мне вовсе не страшно. Я достаточно насмотрелась за время игры. Она может снять с меня скальп, выдавить глаза, по очереди отрезать пальцы, засунуть дуло пистолета в рот и выстрелить, но ничего из этого не станет хуже всплывающих перед глазами картин.
Оказалось, что у Смерти, тихо подкрадывающейся из-за закрытой двери с ножом в руке, мое лицо. Она приняла мой облик, и мы стали с ней единым целым. Я чувствую, что просто обязана завершить начатое.
Не подавая вида, я достаю из-под бедра окровавленный нож. В последний раз смотрю в сумасшедшие глаза Софии и на дрожащий от удовольствия подбородок, а затем резко ударяю ее, целясь в самое сердце. Она почти сразу выпускает из рук мои влажные волосы, раскрывает рот и падает.
Если бы кто-то знал правду, он бы обязательно спросил, зачем я ее убила. И пожалуй, я бы могла оправдать свой поступок охватившей меня ненавистью, ведь после смерти Стаса внутри и правда что-то оборвалось. Но, посмотрев видео, я еще раз убеждаюсь в том, что сделала это намеренно. В каждом моем движении читаются расчет и желание навредить ей так же сильно, как она навредила мне. София мертва, потому что я оказалась злой и жестокой, полной ярости и желания отомстить. И я ничем не лучше той личности, которая убила за меня других игроков.
Антон закрывает видео и отодвигает в сторону ноутбук. Его молчание напрягает, но не так сильно, как возникшее внутри острое желание во всем признаться. Три года лжи – долгий срок. Может, пора?
– «Она» сдержала обещание, – говорит младший следователь.
Я не сразу понимаю, о чем идет речь.
– Что?
– Ну, помнишь, после убийства Гарика «она» пообещала Софии, что доберется до нее?
– Ах да, точно, – киваю я.
– Ты молодец, – хвалит меня Антон. – Спасибо, что посмотрела каждое видео.
– Жаль, что это никак не помогло.
– Мы знаем, что ты очень старалась что-нибудь вспомнить, но, к сожалению, это невозможно.
– Тогда зачем мы пытались?
– Видишь ли, твой диагноз – довольно редкое явление и, можно сказать, не до конца изученное. У каждого пациента болезнь протекает по-разному. Всегда есть шанс, что случится нечто выбивающееся из правил. Но этого не произошло. Ты не можешь помнить то, что происходило в твое отсутствие.
