– Конечно, я бы не справилась без мамы и папы. И меня бы точно убил их отказ от меня после того, что случилось. Но они моя семья. Они не способны вернуть мне веру в обычных людей. В то, что кто-то способен со мной дружить. В то, что меня кто-то полюбит. Долгое время я считала, что меня ненавидит весь мир. А Бэль просто взяла и воскресила ту Аделину, которая больше всего на свете хотела жить.
– Наверное, я могу это понять. Но вычеркнуть вашу подругу из списка подозреваемых пока не могу.
– Как вам угодно.
– Я отойду, чтобы передать новые сведения коллегам.
– Ладно.
– Позову Антона, чтобы вы закончили с просмотром видео. Осталось последнее, да?
Я киваю, надеясь, что он не заметит перемену в моем лице. Именно то, что произошло после смерти Стаса, не дает мне покоя по сей день. Не сделай я то, что сделала, возможно, пожирающее меня чувство вины стало бы чуть меньше.
Больше всего в лечебнице мне нравилась арт-терапия. После каждого такого занятия мне становилось легче, хотя в самом начале я всячески отвергала этот метод, считая его бесполезным для тех, кто с трудом выбрался из своего персонального ада. Когда Ева впервые выдала мне листок и коробку с карандашами, я едва не сбросила их на пол.
– Кому вообще может помочь подобная ерунда? – возмутилась я вслух, но никто не отреагировал на мою колкость.
– Жить с ПТСР[1] – значит быть отделенным от своего тела. Мы должны восстановить его ощущение безопасности, убедить, что ему ничто не угрожает. Вам необходимо вновь научиться осознавать свои ощущения. Мы здесь для того, чтобы вы понимали, как ваше тело реагирует на окружающий мир, – объяснила Ева. – Нарисуйте то, с чем вы сейчас себя ассоциируете.
Пока я пыталась переварить услышанное, сидящая рядом со мной девушка нарисовала небольшое деревце со светло-зеленой кроной и розовыми бутонами на ветвях. Меня удивило, что она ассоциирует себя с чем-то столь положительным, но уже через минуту она рисовала черные тучи и ползущую к дереву змею. Не выдержав изображения ее боли, я отвернулась.
– Ада, – обратилась ко мне подошедшая со спины Ева, – ты совсем ничего не нарисовала. Почему?
– У меня нет идей. Кажется, ваша арт-терапия мне совсем не подходит. Может, вернемся к гипнозу?
– Давай делать выводы только после того, как потерпим неудачу?
– Но я уже…
– Вовсе нет. Ты еще не попробовала.
– Не понимаю, что именно я должна нарисовать.
– Хорошо. Давай подумаем вместе.
Она села на корточки и взяла меня за руки.
– Закрой глаза.
– Закрыла. Что дальше?
– Теперь вспомни тот момент, когда игра уже закончилась. Ты осталась в подвале совсем одна. Что ты видишь вокруг, кроме мертвых людей?
– Не понимаю, – раздраженно буркнула я.
– Опиши, что тебя окружает, – попросила Ева, успокаивающе поглаживая меня по запястью.
– Это закончится очередным нервным срывом, – предупредила я ее, вспомнив свой недавний ночной приступ.
Я проснулась в ту ночь без малейших сомнений, что снова заперта в игровой кабине. Это не походило на галлюцинацию, все ощущалось как самая настоящая реальность. И я не знала, как от нее сбежать.
– Ада, пожалуйста…
– Ладно.
Сделав глубокий вдох, я решила попробовать, но только для того, чтобы доказать Еве неэффективность арт-терапии.
– Тот парень ушел, оставив меня одну. Все остальные игроки мертвы. Мне по-прежнему страшно, хоть все и закончилось. Не знаю, что нужно делать и куда идти. Не понимаю, как выбраться из этого подвала. Смотрю на руки, они все в крови. Пытаюсь вспомнить, что случилось, но ничего не получается. Мне плохо. Хочется умереть. Меня выворачивает наизнанку, но в желудке пусто. Больно. Мне очень больно. Тело не двигается. Свет…
– Свет?
– Там наверху была решетка. Через нее в подвал проникал солнечный свет. Лучи освещали мое лицо, мне было так тепло… Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.
– А теперь нарисуй то, в чем ты растворилась.
Охваченная идеей, я взяла желтый карандаш и нарисовала посреди листа огромное солнце со множеством лучей. Один из них я сделала особенно большим и ярким. Взяв черный карандаш, я написала на этом луче свое имя. Ева наградила меня улыбкой.
– Хорошо. Очень хорошо.
Сейчас мне особенно не хватает листа бумаги и пары карандашей. К тому моменту, когда младший следователь возвращается в комнату, я настолько взвинчена, что с трудом сижу на месте. Причина такого состояния далеко не в видео, которое нам предстоит посмотреть. А в том, что я продолжаю врать о том, что случилось с Софией.
– Тебе ничего не нужно? – интересуется Антон. – Могу раздобыть еще еды.
– Мне нужно, чтобы все это поскорее закончилось.
– Детектив сказал, что вы говорили о твоей подруге. Сочувствую.
– Сочувствуешь? – удивляюсь я. – Почему?
– Потому что твоя лучшая подруга, вероятно, причастна к произошедшему на игре.
– Это лишь домыслы.
– Конечно. Просто хочу, чтобы ты была готова.
– Готова к чему?
– Что мы окажемся правы.
– Если, – подчеркиваю я. – Если вы окажетесь правы. Тогда посочувствуете всей полицией. А еще лучше – извинитесь за клевету.
