Что ж, в этом не было ничего удивительного. Если бы мисс Грин погибла от руки грабителя или даже ревнивого жениха, хоть это и немыслимо, ее семья вызывала бы сочувствие и, пожалуй, некоторое раздражение соседей и знакомых. Ведь в разговоре с родственниками бедняжки всем остальным непременно надо было бы соблюдать подобающий приглушенный тон, делать многозначительные паузы и до слез жалеть несчастных родителей погибшей. А все это вместе рано или поздно заставляет вас чувствовать вину из-за того, что сами-то вы живы и здоровы, да и ваши близкие не намерены отправляться в мир иной в ближайшее время. И эта вина заставляет вас делать визиты к старым друзьям все короче и короче, хоть вы и не можете вовсе от них отказаться. А потом, рано или поздно, траур становится менее строгим, в семье появляются дети, заключаются помолвки, приезжают погостить дядюшки и тетушки… Жизнь мало-помалу становится прежней, и даже пустующее место за столом занимает новоиспеченная невестка или выросший из детской мальчуган.
Но от такой истории, какая случилась с мисс Грин, почти невозможно избавиться. Ее не отстирать, как жирное пятно на вышитой скатерти. Можно попытаться поставить на него тарелку или вазу в надежде, что никто из слуг или гостей не переставит посуду и не явит миру это пятно, но тревога и стыд будут терзать вас до самого конца обеда. А потом снова, всякий раз, когда вы будете видеть на столе эту самую скатерть, которую вы или ваша дочь так долго вышивали, что выбросить ее никогда не поднимется рука.
Так и о худшем, что может произойти с молодой девушкой, никогда не перестанут сплетничать знакомые и незнакомые, во всяком случае, на памяти двух-трех поколений позор несчастной семьи не забудется, репутация не сможет замаскировать пятно ни удачной помолвкой другой дочери (что само по себе уже чудо!), ни ослепительной карьерой младшего сына, ни внезапно обрушившимся нежданным наследством.
В Стоунфолле Кэтрин никогда не слышала ни о чем подобном, по крайней мере, с девушками из приличного общества такого не случалось, а о падших горничных говорить не подобало. Ну, а если подобное и случалось прежде, это было слишком давно, чтобы старые дамы вроде покойной миссис Фолбрайт помнили о происшедшем и продолжали вести пересуды.
– Сейчас-то они, должно быть, обсуждают, какое пятно оставила на репутации доктора Хаддона одна из дочек, – с горьким чувством самоуничижения пробормотала Кэтрин. – Для отца, пожалуй, было бы лучше, если б я ждала ребенка от Чарли Баттенхейма! По крайней мере, никто не усомнился бы в его врачебных умениях. Пусть даже матушка бы выгнала меня из дома метлой! Она уже поступала подобным образом прежде, но тогда ей удалось сохранить семейную тайну, а история с миссис Фолбрайт не из тех, что можно скрыть в таком городке, как Стоунфолл!
Кэтрин расплакалась. Целую неделю она не позволяла себе думать о причине, заставившей ее мать выставить дочь за порог. Но сегодня, измученная переживаниями долгого дня, она сдалась. Даже не осознавая, что ее переживания связаны с совершенно незнакомыми ей людьми, Кэти разбередила и собственные раны…
Перед глазами девушки явственно возникает лукавая ухмылка Бартоломью.
– Да ты ведь знаешь, что Чарли никогда нас не послушает! – уговаривает он подругу по детским играм совершить еще одну, уже не детскую, шалость. – Он такой скучный, этот твой Чарли!
– И вовсе он не мой! – Кэтрин краснеет и невольно бросает взгляд в сторону Фрэнклина Филмора.
Фрэнк – какой-то там кузен Бартоломью, тремя или четырьмя годами старше. Прежде он никогда не появлялся в Стоунфолле, так как не приходился родней миссис Фолбрайт. А еще он провел много времени за границей, обучаясь – подумать только – живописи!
Уже одно это могло сделать его героем девичьих мечтаний Кэтрин. А Фрэнклин к тому же был симпатичным и веселым юношей, почти таким же беззаботным и остроумным, как Бартоломью. Состояние старого мистера Филмора позволяло его сыну заниматься чем ему будет угодно, и Фрэнк выбрал живопись, а мог бы выбрать поэзию, музыку или медицину, стоило ему только захотеть.
Кэтрин, сама подвижная и жизнерадостная, представляла себе художников несколько по-другому. Они казались ей едва ли не небожителями, с романтическим огнем в глазах и склонностью замереть во время разговора, чтобы получше закрепить в памяти падающий осенний лист, подрагивающую на цветке бабочку или особенный поворот головы хорошенькой девушки.
Как оказалось, художник может быть и другим, таким, какова она сама. А значит, и Кэтрин, несколько лет страдающая от того, что упорно не видит в глазах своего отражения этого особенного огня, может стать настоящим художником!
Она ни за что не осмелилась бы показать мистеру Филмору свои рисунки, но Бартоломью, желавший похвалиться перед кузеном достоинствами стоунфоллского общества, сделал это за нее. Кэтрин краснела, бледнела и даже пыталась отобрать у Бартоломью папку до того, как он раскроет ее, но Фрэнку стоило лишь ободряюще улыбнуться, как она сдалась и спрятала руки за спиной, борясь с желанием выбежать из комнаты.
