Фрэнклин открыл папку с неизбежной снисходительной усмешкой. Должно быть, за свою жизнь он повидал немало альбомов, в которых прелестные барышни рисовали своих овечек, античные развалины и все то, что полагается девушкам их возраста и положения.
Но при первом же взгляде на уверенные линии и ироничный взгляд на своих персонажей, которыми, несомненно, обладала провинциальная художница, темные брови Фрэнка поползли вверх, к нарочито непослушной пряди волос, спадающей на широкий лоб мыслителя, которым юноша не собирался становиться.
– Это просто поразительно! – сказал он через несколько долгих минут, пока Кэтрин и Бартоломью едва ли не с одинаковым волнением ждали вердикта. – Барти, на твоем месте я бы никогда больше не заговорил с мисс Хаддон! Она изобразила тебя в виде кота, ворующего пирожки у твоей бабушки, но, даже не будь на этом рисунке миссис Фолбрайт, я узнал бы тебя тотчас же! Эта глумливая ухмылка и взгляд контрабандиста переданы удивительно точно!
Бартоломью, кажется, не пришел в восторг от лестного мнения кузена о своих достоинствах, но остался доволен тем, как высоко оценил Фрэнк талант его подруги. Мистер Филмор был первым человеком в жизни Кэти, про которого с уверенностью можно было бы сказать, что он имеет право судить о мастерстве художника. И его мнение чудесным бальзамом пролилось по венам Кэтрин, поддерживая и укрепляя в ней желание рисовать еще и еще.
Правда, уже совсем скоро она догадалась, что в этом бальзаме было подмешано немало яда. Яда под названием «любовь». Как она могла не влюбиться во Фрэнклина? Будь он хромым и одноглазым, она еще могла бы, пожалуй, устоять, оставив все свое восхищение для его картин, но Фрэнк был так мил… Девушки намного старше находили его неотразимым, как позже узнала Кэти от того же Бартоломью.
Пока что Фрэнклин Филмор не спешил отдавать кому-то из них свое сердце в обмен на руку, он еще так молод, что может позволить себе пять или даже десять лет заниматься тем, что ему по душе. А по душе ему была живопись, главным образом пейзажи с каким-нибудь необычным элементом – покосившейся старой церковью, разбитым молнией деревом в глубине заброшенной аллеи, исторгающим клубы дыма паровозом, пересекающим луг с пасущимися на нем овцами… Еще Фрэнк любил путешествовать, читать романы и устраивать всяческие розыгрыши.
Неудивительно, что он горячо поддержал идею Бартоломью насолить миссис Фолбрайт, пригрозившей уменьшить содержание внука, а то и вовсе исключить его из завещания. Барти разбил ее единственную старую коляску в погоне за сбежавшим из чьего-то двора поросенком, до полусмерти напугал столь же старого коня и едва не расшибся насмерть сам, когда вылетел из коляски прямо на плиты церковного двора.
– Завтра твой отец пойдет к этой старой лисе с визитом и отнесет очередную порцию лекарства, – Бартоломью рассказывал о своем плане, но Кэтрин едва слушала.
В присутствии Фрэнка она могла связно говорить только о живописи, в остальном здравомыслие тотчас покидало ее, стоило мистеру Филмору улыбнуться. Миссис Хаддон, при всей своей строгости, совершила огромную ошибку, позволяя дочери общаться с Бартоломью и его кузеном слишком часто и без присутствия соглядатаев. В самом деле, не могла же она изолировать Кэтрин от общества внука своей лучшей подруги, бывшей к тому же столпом стоунфоллского общества! И, разумеется, от его кузена, которому внезапно пришла охота погостить у Бартоломью в самый разгар осеннего сезона. Фрэнклин не охотился и свой затянувшийся визит в Стоунфолл объяснил тем, что в поместье его отца слишком много людей, собак и выстрелов, которые вызывают у него отвращение.
Не останься он на несколько недель вместо нескольких дней, Кэтрин могла бы и не влюбиться в него и не потеряла бы разум настолько, чтобы согласиться поучаствовать в затее Барти.
– Все знают, что Чарли Баттенхейм в тебя влюблен! – продолжал Бартоломью, и Фрэнк при этих словах посмотрел на Кэти с каким-то новым интересом, так, что она покраснела и едва не запустила в Барти куском пирога – они втроем сидели в их гостиной, пока миссис Хаддон препиралась в саду с приходящим садовником. – Попроси его добавить в лекарство бабушки слабительное средство! Когда ее одолеют колики, она и думать забудет о том, чтобы переписать завещание!
– Какой ты мстительный, Барти, – с легкой укоризной заметил Фрэнк.
– Я ни за что не стану просить Чарли испортить лекарство! – Кэтрин собрала всю свою решимость, чтобы отвлечься от мыслей о том, какие красивые руки у мистера Филмора, какие тонкие и вместе с тем сильные у него пальцы. – Отец доверяет ему, и Чарли старается заслужить это доверие! И потом, кто знает, как оно подействует на твою бабушку? Вдруг ей станет очень плохо?
– Тогда доктор Хаддон вылечит ее! От слабительного еще никто не страдал дольше двух или трех дней, – отмахнулся Бартоломью и тут же прищурился, готовясь выложить свой главный козырь. – Если ты поможешь нам, Фрэнк поможет тебе исполнить твою самую большую мечту!
