– Мне нельзя, – эхом повторил он, – но тебе можно. Расслабься, пожалуйста. Я не сделаю больно. Обещаю.
Руку все же убрал. Но только для того, чтобы провести по внутренней стороне бедра. Так далеко, как позволяли широкие пижамные штаны. Они уже сползли с талии. Барон сдвигал их выше, освобождая мои ноги. В бункере снова стало нечем дышать. Мне казалось, пар клубился белым облаком. Сознание уплывало, я растворялась в ощущениях. Еще мгновение и позволю делать с собой все, что он захочет. Вот это мгновение. Когда Барон снова коснулся резинки белья и попытался снять его с меня.
– Нет! – дернулась я вверх и закричала. – Нет! Отпусти! Не трогай! Я никогда не буду твоей.
– Наташа…
В голове прояснилось, разум вернулся. Я вырывалась на полном серьезе и Барон вдруг отпустил.
– Больше никогда! Слышишь?! – захлебывалась я истерикой, крупная дрожь ломала тело, зубы стучали.
Я могла понять похищение, помочь с выкупом, но лечь под того, кто избил – это уже слишком. Никогда!
– Да что случилось? – почти простонал Барон, а у меня ответ с языка сорвался. Хлесткий, злой.
– Синяки после ремня не зажили. Неудобно лежать на спине.
Я толкнула стол и резко встала на ноги. Пижамные штаны валялись белой кляксой на темному полу. Подняла их и ушла в душ, громко хлопнув дверью.
***
Удар двери Барону пощечиной показался. Логичным завершением того, что только что наговорила Наталья. Не хватало бессмертного: «Козел!» и разбитой посуды.
Он знал, за что ему прилетело. Подозревал, что девушка специально его провоцировала, чтобы наказать. Завести и кинуть. Продинамить. Неотрепетированной вышла речь о синякях, но с нужным градусом накала.
Как в дерьмо с головой нырнул. В загаженном общественном туалете побывал среди бомжей. Яркие образы приходили без фантомных запахов, но Барону хватало ощущения грязи и немытого тела. Своего. Будто потел неделю в рубашке и не хотел её снимать. Ох, не это он должен чувствовать после несостоявшегося секса, но подсознанию не прикажешь. Воспоминания наслаивались друг на друга и мерцали стробоскопом. Кадр изуродованной спины сменялся кадром с телом Наташи в белой пижаме. Черная ночь, белый день. Черный. Белый.
Барона тошнило, во рту собралась горькая слюна и не хотела проглатываться. Вязкая, тягучая, как смола. В темноте закрытых глаз летали блестящие мушки. Организм устал от перепадов настроения хозяина. Черное, белое. Смерть, жизнь. Убить Нелидова, отпустить Наталью.
Воротник рубашки душил, Барон тянул его вниз. Ткань трещала, но не поддавалась. Слишком качественная, слишком крепкая. Вода нужна. Стакан со льдом. И чтобы не пах затхлостью грунтовых вод.
Или жженой резиной. Только бы снова не скатиться в безумие.
Чего он ждал?
Что Наталья бросится к нему в объятия со словами: «Как же долго я этого ждала?» После пыток и порки ремнем?
Он и, правда, идиот. До козла не дотягивал, но кое-что похлеще заслужил. Урод. Моральный дегенерат, не видящий берегов. Ни одна месть не оправдывала издевательств над той, кого ласкал в постели. Словно по-другому её внимания не добиться. Сначала нужно обязательно связать, а потом избить. Доказать самому себе, что самец и настоящий мужчина.
Еще паршивее стало. Ненавидел таких персонажей и сам стал. Морду бы себе разбить. Притащить все в тот же привокзальный общественный туалет и возить лицом по заплеванному полу. Ублюдок. Мразь.
В голове гудел колокол. Тяжелый, неповоротливый, с замысловатым узором литья. Ощущение реальности терялось. Она просто выключилась, как телевизор. Щелк и пустота. Барон – её центр и одновременно вместилище. Никто и ничего вокруг. Он хотел раствориться в ней, но не смог. Колокол раскачивался. Тяжелый язык бил по изогнутым стенам. Бом. Бом. Словно он забыл что-то важное. Оно потерялось, как маленькая девочка в подземных переходах бункера. Вода в душе шумела. Наталья плакала. Так горько и надрывно, что колокол замолчал.
Барон с трудом разжал наполовину онемевшие пальцы. Рубашка на груди под воротником скрутилась в узел, а на спине промокла насквозь. По щекам с висков текли капли пота, оставляя липкие дорожки. Долго так сидел?
Бойлер всего на сто литров кипятка. Горячая вода скоро кончится, Наталья замерзнет в душе.
Вставать на ноги не легче, чем в реанимации после двух недель лежания пластом. Тошнота никуда не делась. Мутило. Но хотя бы галлюцинации прошли. Барон добрался до двери душа, держась за мебель. Мысли в голове ворочались слонами на водопое. Толкались и мешали друг другу.
Ну, постучит он в дверь, позовет Наталью выйти, а что скажет? Извини? Этого недостаточно. С самого начала знал, что не достоин прощения, но обязан был его попросить. Девушка будто забыла о случившемся. Увлеклась тестом ДНК, аферой с почетным членством. Но стоило ему переступить грань, попытаться стать кем-то больше, чем сообщник, и все вернулось. Что теперь сделать? На колени встать? Она поверит, что раскаялся? Вот так сразу, как только высказала все в глаза и хлопнула дверью? Нет, конечно. Обида не прошла, еще хуже стало. Истерика наматывала новые витки. Ничего кроме проклятий и оскорблений он сейчас не услышит.
