Нужно молчать. Нельзя снова его дергать, не разобравшись, чего я хочу. А состояние напоминало детскую игру с лепестками ромашки. На свой лад, конечно. «Боюсь, ненавижу, плюну, поцелую, к сердцу прижму, к черту пошлю».
Уже послала и не один раз, а мы до сих пор сидели рядом в одном бункере. Он на диване, я на кровати, и в воздухе пахло свежестью геля для душа, будто дождь шел над особняком. Хватит! Нам действительно нужно поговорить.
Я сняла покрывало с кровати и пошла к Барону. Если он собрался спать сидя, упрямо следуя данному обещанию, то и я тоже. Покрывало из моих рук он принял безропотно и помог накрыть обоих. На длинные ноги не хватило, ботинки торчали из-под бахромы. Я так увлеклась процессом укутывания, что его вопрос прозвучал первым:
– Ты почему не спишь?
Правду нужно говорить, какой бы безумной она не казалась.
– Не могу одна. Без тебя.
– А я не могу с тобой, – эхом отозвался он. – Лежать рядом и не прикасаться. Это пытка, Наташа.
Мне стало неуютно даже под теплым пледом. Взгляд Барона ощущался каждой клеточкой тела. Так смотрят, когда хотят запомнить. Или когда рисуют с натуры. Художника невозможно обмануть. Перед ним слетают маски и фальшивые наряды. Шелуха. Сидишь, будто голый, и краснеешь. Привыкаешь быстро. Устаешь реагировать и позволяешь чужому взгляду стать частью тебя. Забраться под кожу, разглядеть все изъяны фигуры и тут же о них забыть. Они становятся неважными. Художник пропускает образ через себя и выдает новый. В нем сразу две личности и два взгляда. Снаружи и изнутри. Что видел во мне Барон?
– Я испугалась. Не думала, что все случится так быстро, – призналась ему, комкая плед в руках. – Вроде только что про текст разговаривали и вот я уже без штанов. Смущение нарастало, порыв выложить все, как на духу сдувался, я едва выталкивала языком слова. Стыдно, но сказать нужно. Иначе я никогда не решусь. – Ты… очень. Тебя много, Андрей. Я… Я не ожидала.
Кончики ушей горели, к щекам было страшно прикоснуться. Все разумные объяснения и долгий путь от «ненавижу» до «хочу» выветрились из головы. Вместо разговора о доверии и взаимном притяжении проклятое подсознание вывалило то, что я прятала яростнее всего. Да, я переживала, что у Барона слишком большой член и в меня он просто не войдет.
Покрывало пришлось с груди откинуть на ноги. Мне казалось, я пунцовая, как свекла. Андрей хотел взять за руку, но передумал и просто положил ладонь рядом с моей. Я даже не заметила, как естественно звучало его имя вместо прозвища. В мыслях и в словах.
– Я теряюсь, что ответить, – не менее смущенно сказал он, – успокоить нужно, а с другой стороны не хочется обнадежить, а потом снова испугать. Ты, правда, об этом думала?
Глупо теперь отпираться. Я боялась, что не согну шею от напряжения, но удалось кивнуть:
– Да.
Барон шумно втянул носом воздух и замер. Я снова делала что-то не то. Меня, как щепку, несло ручьем под тонким слоем льда куда-то не туда. Надо же было ляпнуть. Вот зачем? Остатки адекватности в глазах мужчины растеряла. То про синяки ему, то про Кирилла, а теперь третью причину нашла. Дура, которая никак не может разобраться в себе.
– Наташа, – тихо позвал Барон, – если это единственное, что тебя беспокоит, то никакой проблемы нет.
Он снова замолчал, но на этот раз вздохнула я. Правильно поставленный вопрос творил чудеса. Что из страхов я была готова преодолеть, а что нет?
Поступок Кирилла вообще к Андрею не относился. Нужно переступить и забыть прямо сейчас. Не вздыхать, как это тяжело, не лелеять обиду, а вычеркнуть или хотя бы затолкать поглубже. Все, нет его.
Синяки? От ремня матери шрамы остались, и там тоже было наказание в воспитательных целях. Не забылось, но и не мешало. А в особняке и бункере потом случилось гораздо больше, чем в тот день. И оно перевешивало. Не пришлось даже думать и копаться в себе. Барон стал другим. Я стала другой.
– Да, – ответила ему, уже не переживая, как странно это звучит, – единственное. Больше ничего не мешает. Что было, то прошло. Я погорячилась с запретом. Я вообще плохо соображала, что говорю. И сейчас тоже, наверное. Я не хотела выгонять тебя из кровати. Там пусто и холодно одной. Если сам больше не захочешь ко мне прикасаться, я пойму. Но не спи, пожалуйста, на диване. Я…
Покрывало качнулось, на меня упала тень. Из всех запахов остался только аромат парфюма. Свежий и легкий, как прикосновение ветра к щеке. Я тянулась вверх и падала в объятия Андрея. Наше дыхание смешалось и растаяло на губах поцелуем. Первым, ярким.
Я забыла о страхах и запретах. Бункер, выкуп, отец и все что мучило – перестало существовать. Я принадлежала самому лучшему мужчине целиком и без остатка. Делилась с ним своим жаром, пропитывалась его страстью.
Диван кончился, стоило нам неловко повернуться. Чуть не полетели на пол и оба, смеясь, вернулись обратно.
– Я пожадничал с бункером, – прошептал Барон, – слишком маленький построили. Холодно, говоришь, на кровати? Пойдем, исправим это.
