Давно я сюда ничего не писал. Зима сменилась весной, мне разрешили больше гулять и интенсивнее заниматься немецким, поскольку доктор наконец дал заключение о том, что я восстановился после сотрясения мозга. С сердцем сложнее — нужно больше времени, но к середине апреля мне уже кое-что разрешили. Секс не более трех раз в неделю, после — один-два дня отдыха. В общем, это лучше, чем ничего, и я рад.
Наш с Конрадом первый опыт был довольно неловок: он очень боялся, что мне станет плохо, но ничего не случилось, и мы постепенно вернулись к прежним отношениям.
Как и предсказывал Конрад, я постепенно привыкал к новой жизни и все реже чувствовал себя неуютно. Даже иногда составлял ему компанию на обедах с банкирами и промышленниками; один раз мы ходили в оперу и дважды на изысканные благотворительные приемы. Как сказала мне Гертруда, окружающие сочли меня «артистической натурой» не от мира сего; я был признан безобидным и по возрасту причислен к «детскому саду». Так что со мной можно вести себя доброжелательно, так как я не имею своего интереса в их делах, хорошо образован и воспитан (о как!). Да, Гертруда выбрала вежливый способ дать мне понять, что я — что-то вроде красивой вазы с цветами, которой лучше бы стоять в углу.
Несмотря на наше не совсем удачное знакомство, мы с Мари Амели стали друзьями. Ее манера ко всему относиться беспечно и веселый характер резко контрастировали с серьезностью этого дома, и в ее обществе я чувствовал себя юным. Время, которое я проводил с ней, было отдушиной от приемов и чрезмерной опеки Конрада. Я не могу дождаться, когда мы с ней начнем учиться.
Что касается Хуана, Мари Амели сочла его «очень клёвым» и даже съездила к нему в Лондон — по официальной версии, за покупками для летнего сезона. К сожалению, что-то там у них не сложилось, и она больше никогда о нем не упоминала. По словам Конрада, «Долленберг оказался достаточно умен, чтобы исключить ее из списка потенциальных невест». Надо ли говорить, что у нас с Конрадом случилась ссора из-за его отвратительной предвзятости. «Тебе тоже неплохо пересмотреть свое отношение к ней и исключить из списка своих друзей. Ладно, можешь ходить с ней вместе в университет, но не вздумай ей доверять. От нее одни неприятности», — имел наглость заявить он мне. Конрад ведет себя по-свински, если люди не желают под него прогибаться. Может, поэтому мне нравится Мари Амели.
Я начал заниматься живописью два раза в неделю с пожилым учителем, у которого была студия в Старом городе, недалеко от банка. Поначалу я был не слишком доволен, поскольку у мистера Остерманна занималось множество леди «из высшего общества», но он оказался неплохим парнем — никогда не задумывался перед тем, как порвать на мелкие кусочки небрежно выполненную работу.
— Уроки рисования тебе не требуются. Тебе всего лишь нужно найти собственный стиль и работать, работать и работать, — сварливо сказал он мне и вручил жутчайшего голубого слоника из пластика, купленного в китайском художественном магазине. — Сделай так, чтобы он выглядел красиво, и я отстану от тебя, — пообещал он. Так что с марта я корпел над своим пластиковым другом то с графитным карандашом, то с акварелью, потом с восковыми карандашами, и даже с акриловыми красками. Клянусь, этот голубой хобот стал сниться мне по ночам!
Мопси ведет себя хорошо и ходит за нами хвостом. Я даже как-то поймал Конрада на том, что он кормил ее под столом. Конечно же, он все отрицал. Я все больше влюбляюсь в него и чувствую себя счастливым, несмотря на то, что ему приходится часто уезжать.
Сегодня я собирался заглянуть в университет, взять еще учебников, чтобы прорабатывать их с Аннелизой. Оказалось, что немецкий не так ужасен, как мне сперва показалось — в нем есть определенная логика.
План был таков: ланч с Конрадом в час тридцать в банке (пообедать в городе не получится — слишком много у него назначено встреч), потом я иду в университет с Мари Амели, а в пять начнется урок живописи. Моя русская тень будет следовать за мной по пятам. Клянусь, Конрад иногда излишне перестраховывается. Какая-такая ужасная опасность может подстерегать меня в обществе восемнадцатилетней девушки в университете, в респектабельном кафе и в присутствии семидесятилетнего учителя, чтобы за мной везде таскался огромный русский медведь?
Обедали мы в личной столовой Конрада в компании Фердинанда, Михаэля и еще двух менеджеров. Я молчал, потому что они о чем-то спорили по-немецки. Когда обед закончился, я попытался улизнуть, но Конрад поймал меня и усадил в своем кабинете.
— Нет никакой необходимости бежать сейчас. Пойдешь в полчетвертого.
Вот дерьмо. Теперь я тут застрял! Хорошо хоть у меня с собой есть карандаш и бумага. Я отправил смс Мари Амели: «Смогу встретиться только в 16:00. Извини. Герцог в плохом настроении».
Конрад раздраженно покосился на меня, когда телефон пискнул ответной смской: «Фашистская свинья! Я возьму твои книги. Встречаемся у Spr"ungli. Посмотришь мою новую квартиру».
Отец Мари Амели сидел здесь же, глубоко погрузившись в изучение бумаг.
