Над нашими головами разразилась гроза, и молния ударила в Федерико. Никто не услышал меня, когда я сказал: «Это моя» — учителя слишком громко орали, мысленно уже поздравляя себя с тем, что смогут наконец избавиться от проблемного мальчишки, не заслуживавшего тех денег, которые платит за обучение его семья.
— Это моя, — повторил я, возможно, немного громче, чем обычно, торопливо добавив: — сэр.
Кто знает, вдруг хорошие манеры помогут смягчить наказание...
В следующий момент я почувствовал себя центром Вселенной — глаза присутствующих широко распахнулись, особенно у Федерико. Надо ли упоминать, что затем меня под конвоем торжественно повели в кабинет директора. Ад разверзся — меня на все лады убеждали в том, как глупо покрывать кого-то вроде Федерико. Немыслимо, чтобы такой хороший ученик, как я, сделал нечто подобное. Меня исключат, и это будет конец, и так далее, и так далее… Я изо всех сил держался, принял кающийся вид, склонив голову, и игнорировал вопросы, касающиеся происхождения проклятой бутылки — о чем я не имел ни малейшего представления. Неужели эти люди никогда не слышали о правах человека?..
Мне так и не поверили, но отпустили, втайне надеясь, что Фефо все равно рано или поздно сорвется. В качестве наказания мне предстояло провести множество часов за дополнительной работой; я потерял все привилегии до конца года (никаких отлучек на выходные и никакого телевизора), но это была малая цена за то, что в результате я стал героем школы. Никто не мог и предположить, что я буду держать рот на замке и не выдам под пытками, как работает школьная контрабанда. Больше всех удивился Фефо.
Нас изолировали друг от друга. Учителя считали его паршивой овцой, подкупившей меня — да, да, я могу делать что угодно и при этом выглядеть невинно, — но мы стали друзьями. Однажды Фефо спросил, для чего я ради него рисковал своей шеей, но я просто сказал: «постарайся, чтобы всё это было не зря». И, что странно, он старался. Конечно, он не стал примерным учеником, но, по крайней мере, пытался избегать неприятностей и прилежно списывал у меня домашнюю работу. Возможно, из моих записей складывается превратное впечатление о нем. Фефо — далеко не ангел, и я первый признаю это, но он неплохой парень. Бешеный и импульсивный, бабник и пройдоха, но он всегда стоял за меня горой и как старший брат научил множеству очень полезных вещей: курить, правильно вести себя на свидании, водить машину (в этом я еще не достиг совершенства), драться и так далее. Ну да, бегать на дискотеки в трущобы Буэнос-Айреса, на мой взгляд, не самое вдохновляющее развлечение, но если у вас за спиной длинная вереница предков-богатых землевладельцев, вы просто обязаны побывать в таких местах. Да и толпящиеся вокруг девушки — это не так уж плохо. Фефо не дал мне окончательно замкнуться в себе, а я помог ему дотянуть до конца школы.
Мы выпустились в начале декабря двухтысячного года. Ладно-ладно — я выпустился, а у Фефо еще остались хвосты по некоторым предметам, но выпускной мы отмечали всем классом. Мой трастовый фонд опустел, хотя все-таки он ухитрился пережить несколько аргентинских кризисов. Так или иначе, его не хватило бы на то, чтобы продержаться во время учебы в университете (я намеревался изучать экономику и социальное обеспечение), и мне нужна была работа. Фефо поговорил со своим кузеном и нашел мне стабильное занятие — в книжном магазине, который одновременно был еще и кафе, переделанным из старого кинотеатра. В стране свирепствовала безработица, и для меня трудоустройство стало настоящим чудом. Фефо также помог снять маленькую квартирку (чуть больше обувной коробки, по правде говоря) рядом с работой и университетом, убедив свою мать поручиться за меня.
В июле две тысячи первого года случилось еще одно маленькое чудо: Фефо с моей минимальной помощью сдал последние два хвоста и записался слушателем в университет на следующий год. Разумеется, это был частный университет, не публичный, как мой — бесплатный и плохо организованный.
Я считал экономику своим основным интересом в университете (да, мне тоже иногда надо есть), а социальную работу — побочным (полное самоотречение — это уж слишком).
Поймите правильно: мне нравится помогать людям, работать в трущобах вместе с прихожанами нашей церкви. Если честно, после того, как побываешь там хотя бы раз, ты будешь чувствовать себя дерьмом, если не попытаешься хоть что-то сделать, и я верю, что наши усилия могут изменить жизнь людей к лучшему. Но где-то глубоко в душе я знаю, что не выдержу долго такую тяжелую работу.
Что меня больше всего поразило во время наших эскапад в трущобных окраинах — это люди. Многим негде голову приклонить; наркотики, криминал и равнодушие общества медленно убивают их, но некоторые продолжают бороться за то, чтобы вырваться оттуда.
