— Я не хотел тебя обидеть, Гунтрам, никогда. Мне только хотелось, чтобы ты был счастлив и оставался со мной до моего конца. Но всё пошло не так…
— Не знаю, чего я ждал от тебя последние два года. Мне хотелось причинить тебе боль, но я не мог заставить себя это сделать, так что просто игнорировал тебя. Я жаждал, чтобы ты заплатил за смерть моего отца, но глубоко внутри я всегда знал, что в любом случае остался бы один. Я никогда не видел никого из своей семьи, и они никогда не пытались встретиться со мной. Возможно, сын бедной женщины был недостоин их внимания, а теперь я ношу этот глупый титул**, — признался я.
— Может, у твоей матери и не было денег, но если твой отец так сильно любил ее, значит, она обладала другими достоинствами. Я сглупил, что не забрал тебя к себе, когда твой отец умер — тогда тебе не пришлось бы пережить все эти годы душевного одиночества. Никто из окружающих не заметил, что у тебя уже тогда было слабое сердце! Я поступил эгоистично, думая лишь о собственной боли; я струсил и загубил все шансы заново построить свою жизнь.
— Людям не дано знать, как сложатся их жизни, Конрад. Возможно, если бы ты тогда в Венеции не заговорил со мной, сейчас я уже был бы мертв и выброшен в какой-нибудь подмосковный овраг, или до сих пор бы разносил кофе в ресторане, а может, был бы женат, имел бы детей, вкалывал, как проклятый, и никогда бы не знал, что теряю.
— Знаю, ты мне не веришь, но, клянусь, что в тот момент, когда я увидел тебя в Нотр-Дам, я понял, что Бог дал мне новый шанс. Я проигнорировал ежегодную встречу Ордена только чтобы иметь возможность еще несколько часов смотреть на тебя. Ты… будто излучал сияние, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Я словно ангела увидел. Даже с продавцом кебабов ты говорил так, что он чувствовал значительным, рассказывая тебе о своей родине. Фердинанд целый вечер ругал меня за то, что я не явился на встречу. Мы узнали, кто ты, только когда ты записал свое имя в музее.
— Но ты видел во мне моего дядю, — печально сказал я.
— Нет, — покачал головой Конрад. — Никоим образом. Ты на него не похож. Ты улыбаешься людям, и они чувствуют себя важными. Ты вежлив с горничными и садовниками и ведешь себя с ними точно так же, как с миллиардерами. Ты разозлился, когда я заговорил с тобой в Венеции, и успокоился только в ресторане. Любой другой человек при упоминании моего титула и денег изошелся бы слюнявой лестью. Я тогда сказал Фердинанду о твоем сходстве с Роже, сочтя, что пусть он лучше считает меня одержимым, чем подверженным мистическим видениям.
— В Венеции ты вел себя, как настоящий мудак.
— Знаю. Я нервничал, как влюбленный подросток. Ты не заметил, я неправильно представился — смешал свой титул и фамилию? ***
— Зачем ты таскал с собой целую свиту? Фердинанда и Хайндрика?
— Я не таскал. Они явились сами, — фыркнул Конрад. — Фердинанд очень беспокоился. В отличие от Михаэля. Той ночью, когда ты первый раз пришел ко мне в постель, я был так взволнован, что не мог заснуть. Я чувствовал себя жалким, что поддался старым страхам и так отвратительно обошелся с тобой, чуть не разрушив наши зарождающиеся отношения. Ты оказался таким хрупким существом, почти как ребенок, и ты всё равно пришел ко мне за утешением и защитой. Я тогда понял, как ты одинок, если считаешь меня единственным человеком, кто был добр к тебе. Я не знал, что делать. Только понимал, что ты мне нужен, как никто иной. Ты был таким неискушенным и чистым, и я боялся, что я, такой как есть, оскверню тебя. Ты был моим величайшим счастьем, Гунтрам. Ничто не пугало меня так сильно, как угроза потерять тебя. Та неделя, когда ты лежал в больнице, стала для меня адом.
— Я испытал это, когда познакомился с твоей матерью, — прошептал я.
— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за ложь о моем прошлом с Роже?
— Я простил тебя ради детей. Но жить с тобой снова будет трудно — слишком много боли мы причинили друг другу. Мне нужно еще время подумать, — медленно сказал я, отметив, что сейчас Конрад в первый раз по-настоящему извинился за свою ложь.
Я подвинулся и уютно устроился у него в объятьях. Не знаю, почему я это сделал. Мне просто хотелось снова его почувствовать. В таком положении мы и заснули.
Было раннее утро, солнце только всходило, когда я проснулся, все еще в его объятьях, уткнувшись лицом в его мерно вздымающуюся грудь. Долго глядел на его лицо, омываемое растущим светом. Он спал, как ребенок, и я вдруг понял, что для меня другого такого нет в целом мире. Только он. Мы нужны друг другу не только ради детей, но и для собственного душевного равновесия.
Я легонько погладил его щеку тыльной стороной согнутых пальцев, почти ожидая, что он сейчас бросится на меня, как ненормальный, но он продолжал спать. Я отважно потянулся к его губам и осторожно поцеловал.
— Гунтрам, что…
Я не дал ему договорить, снова поцеловав. Обвил руками шею и мягко потянул к себе. Он стал отвечать, слегка придавив меня к постели. Сонный взгляд, словно у ребенка, не понимающего, что происходит, был так нежен, что у меня защемило сердце.
