Мир человеческих представлений о сущности настолько одинаков в основе и многообразен в частностях, насколько одинаков в основе и разнообразен в частностях мир всего живого. Истина непостижима. Гносеологический идеал – заблуждение многих даже великих людей, полагавших, или в силу одержимости отстаивавших, те или иные исходные принципы существования мира. Правда была только в констатации того, что есть, а отнюдь не в том, почему оно есть. Кажется, здесь усматривается еще один момент. Часто люди много пишущие – не от мира сего. Они заражены своим собственным видением мира. Мира ими придуманного, совсем не похожего на действительность. Эти люди – рабы схем.
Легко дать оценку придуманному, но как тяжело придумать. Да , если еще не частичку чего-то, а в целом, в комплексе всей проблемы. Просто придумывается какая-нибудь частность, да еще не по заказу – спонтанно. Но чем шире задача, тем сложнее решение и каждое добавление к ней еще одной частности увеличивает сложность решения в геометрической прогрессии. Но если в природе все просто в общем и сложно в конкретности, то здесь как бы наоборот: чем шире круг конкретного, тем сложнее решение общего. Противоречия нет. С определенного объема сама конкретность начинает терять свои качества и постепенно переходить в общефилософскую проблему. Чем крупнее последняя, тем проще решение. Когда, конечно, оно возможно принципиально.
Человеку нравится точность. Цифру он фетишизирует, он верит ей и старается свои качественные оценки и представления подкрепить для пущей убедительности именно цифрой, если не в полном виде подтасованной, то во всяком случае часто получаемой таковой, какой нужно для обоснования наперед сложившейся качественной картины. Чем меньше и значимее для него события, тем легче он вступает в сделку с совестью. Только в делах великих человек не позволяет себе такого удовольствия. Там главное – истина. Или, вернее, там главная цель – сама истина, сама правда жизни.
Любая религия, в том числе и марксистская, есть философский идеализм , настоенный на свойственной человеку мечте о прекрасном будущем и используемый дельцами в чисто эгоистических целях. Сознательно последнее делается или неосознанно – не имеет значения. Направленность христианского учения понятна любому критически мыслящему человеку. Интересует нас в нем, естественно, не та бутафория, как был создан человек и звери и кто из них вперед, а те идеи, которые позволяли тысячелетия отуплять народ и одним использовать их, а другим поддерживать первых активным участием в ритуально-культовых сборищах. Особенно тогда, когда человек устремлен, когда его эгоистические импульсы, по Кестлеру, обращаются в «интегральные тенденции» и «кровопролитие совершается во имя Бога, короля или счастливого будущего».
Они, повторюсь, элементарно просты. В основу их положена миром ниспосланная на большинство вера. По нахально откровенному признанию французского философа Мельбранша «Одни всегда готовы слепо верить, другие всегда требуют очевидности. Первые, почти никогда не пользовавшиеся умом, верят без разбору всему, что им говорят (а тем более, пишут), другие, всегда желая пользоваться своим умом, презирают безразлично всякие авторитеты. Первые «это обыкновенные глупцы и слабые умы, вторые – умы гордые и вольнодумные, каковы еретики и философы. Эти другие имеют право пожертвовать, для осуществления «великой цели», некоторой частью первых».
История говорит, что она, эта часть, как ни печально, была огромной, остается таковой и сегодня. Однако у меня здесь вызывает неудовлетворенность не появление одержимых мировыми идеями, вроде Маркса, Ленина, Троцкого, Сталина, Гитлера. Появление их запрограммировано. Обидно за народ, который под лозунгами свержения существующих идолов увлекается в борьбу, а на другой день оказывается на коленях перед повешенной над ним новой иконой. И хотя это также естественно, все же пропаганда за правильное его (народа) предназначение есть единственное, что может, кажется, способствовать обузданию одержимых.
Говорят, и те и другие, тем не менее, устремлены к новому. Но разве это тяга к иному миру материальных вещей, как самих по себе, разве она есть физическая потребность? Да, мы воспринимаем новое и пользуемся им с удовольствием, как существующим уже рядом с нами, но привержены больше миру старых вещей и, даже более, хотели бы сохранить этот мир неизменным на всю свою собственную жизнь и с величайшим удовольствием. Новое для нас хорошо на стадии детства, когда вообще всё является нам впервые и уже потому новое. Дальше стремление к новому – есть просто неуемное желание новых свежих ощущений, желаний порой не отстать, выделится среди других, по обывательски прославиться. В основе своей, из поколения в поколение всё живое совершенно четко удовлетворяется самым элементарным повторением уже известного, но только облагороженного всякой мишурой на несколько изменившейся иной материальной базе.
