Первопричина революции и ее неизбежность – в глупости и ограниченности предшествующего правления. Потенциально у власти есть масса способов и средств обращения людей в свою веру, но так, видимо, устроен пока мир, что наипервейшими из них оказываются ложь, обман и устрашение. Именно поведение власти создает условия для того самого всплеска на кривой медленной эволюции. Он начинается под воздействием конкретных личностей, одержимых страстью к самоутверждению, но готовится, повторяем, прежде всего глупостью и недальновидностью власти, ее окружения и удовлетворенных ею отдельных групп людей. Именно они с их мышлением от живота, а не от головы, являются главными стимуляторами последующих событий. Выводят атмосферу возмущений на уровень, выше которого борьба естественная выливается в катастрофу – бунт или революцию. Именно они предоставляют в руки новых одержимых богатейший материал для критики, популистского воздействия на массы и обращения в свою веру обещаниями справедливости, быстрых перемен и светлого будущего.
Используя критику, веру и впечатлительность акта разрушения, готовят и проводят революцию. Идея ее начать не рождается на расчетах. Она появляется интуитивно. Доказательства и обоснования придуманного строятся после – они эфемерны. А потому закрепляют революцию и реализуют ее планы неизбежно с опорой на силу и страх. Но даже при всей правильности революционной идеи, из-за огромной инерционности социальной системы, она не может срочно сделаться действительно сознательным достоянием потенциально способного к созиданию общества, его подавляющего большинства. Устремления одиночек и в этом случае не могут не вылиться в элементарное насилие меньшинства над большинством. Кроме того, ошибки предшествующего правления настолько грубы и впечатлительны, что собирающиеся их капитально устранить теряют голову и за ними не видят уже ничего положительного. Формируют свою программу на одном отрицании существующего, а потому столь же успешно, как и их предшественники, начинают готовить базу для очередного возмущения, критики и бунта. Мир строится из редких талантливых крох. Революция же с ее разрушением и злом – порождение людей, гениальность которых – их маниакальность и нахальство. Весь смысл ее состоит, похоже, только в захвате власти и последующем перераспределении общественных благ, да разве еще в одном подтверждении повторяемости событий, связанных с деяниями человека.
Революция – трагедия для конкретного ее совершающего сообщества людей и может быть полезна для других лишь в плане уже чисто эгоистического ожидания отрицательных последствий ошибочного эксперимента, а потому «лучше» проведенного кем-то, а не нами. Вместе с тем она естестественна. Порожденная волей людей не очень далеких, но властных и бесстрашных, она вызывает затем вполне объективную критику состоявшегося и оставляет после себя только то, что может остаться в пределах, определенных законом эволюции. В этом движение – и больше ничего. Старое должно умереть и уступить место новому тихо, или в агонии борьбы. Для того чтобы это происходило по первому сценарию, нужно подняться массе по сознательности и культуре до уровня полного игнорирования и неприятия пошлой болтовни, какими бы красивыми лозунгами, обещаниями и предсказаниями она не сопровождалась. Масштаб революции есть функция увлекаемости массы сей болтовней в силу ее глупости и способности верить. Вот, пожалуй, и все, что нужно знать о революции и ее бессмысленности, в том числе о революции 1917 года, об организованной затем нашей революционной перестройке, а теперь еще и о состоявшемся фактически контрреволюционном перевороте с возвратом к капитализму.
Хотя с другой стороны известно, что возможности человека уже давно и видимо опережают необходимый для него уровень оптимальных потребностей. Общество все больше и больше позволяет себе тратить энергию на противостояние одного другому и всех вместе природе в целом. Жизнь явно приобретает кажущуюся искусственность. Но почему? Так надо. И в этом великая двойственность мира. Воспринимаемая нашим разумом искусственность есть настоящая естественность, также и в части революционных потрясений. И тогда, перевод их в более приятную для нас форму развития может быть опять следствием, кажется, только повышения общей культуры общества.
Почему из истории не извлекают никаких уроков? Когда начинают историю «делать» ее не знают и не хотят знать, а не хотят потому, что страсть сделать превалирует у одержимого над всем остальным. Когда же срабатывает «ирония истории» оказывается уже нет сил для того, чтобы из имеющегося знания извлечь уроки. Человек начинает думать больше всего о собственной смерти.
