– О боги, – тихо сказала я про себя. – А что, те твои со сломанной молнией вы еще не отнесли в ремонт?
– Их невозможно отремонтировать, – уверенно сказала Катюлик.
– Пачиму?! – снова заорала я. – Тебе сказал об этом мастер?
– Нет, я не носила их к мастеру. Но я знаю, что отремонтировать их нельзя. Поэтому привези мне мои коричневые сапоги.
– А что с другими сапогами?
– Одни на мне не застегиваются, а вторые – у них слишком тонкая подошва и они короткие, и я ношу их только осенью. И весной.
– Я привезу тебе коричневые сапоги.
Я привезла коричневые сапоги.
– Ой, я только что отдала свои сапоги в ремонт! – радостно сказала Катюлик.
– И что, неужели взяли?
– Да! Он сказал, что завтра все сделает! Поменяет молнию – ну, возьмет ее из других сапог – и все сделает. Я с ним еще поторговалась немного, – и Катюлик взмахнула рукой, посверкивая накрашенными ногтями.
Хорошо, что коричневые сапоги все же оказались у меня дома, а не на помойке.
***
"Девушка пела в церковном хоре"
Вчера приехала свекровь и привезла пасху, кулич и крашеные яйца. Пасха была вкусная, а коробочку с яйцами она уронила, и яйца потрескались. Кулич не пропекся. Но я знаю – она… такое странное чувство. Которое бывает, когда моя мама делает мне странные смешные маленькие подарки. Когда я вспоминаю письма, которые писал мне во Псков отец. Когда я вижу в метро старушку, бережно заворачивающую мобильный телефон в платок. Когда спускаюсь в метро на эскалаторе и вдруг понимаю, что смотрю на мир глазами своей мамы – потерянными и немного испуганными. Когда слушаю дыхание своего новорожденного сына. Когда сижу на празднике в детском саду и рыдаю. Когда смотрю на старые рисунки детей. Или на выпускном вечере – боже, неужели это со мной? Когда думаю про Иисуса, который умер мучительной и позорной смертью, и неважно, в конце концов, что там было после, потому что в это после я не очень верю. Про Сэма, который тащит Фродо на себе, чтобы тот наконец бросил это чертово кольцо в Ородруин. Когда любимая кукла разбивается и у нее выпадают глаза. Когда вспоминаю умершего друга и знаю, что он помнил обо мне всегда. Когда из окна маршрутки смотрю на детей, играющих в футбол под дождем. Когда Катюлик машет мне рукой на остановке. Когда бабка Лида достает пасху из старой деревянной формы, которую надо разбирать и собирать. Когда я думаю про Маргариту, идущую с тревожными желтыми цветами по старым московским улицам. Когда после пыльных бурь наступает первый весенний дождь. Когда я пью немного виски, чтобы набраться храбрости и написать этот текст.
Господи, мы все умрем.
***
Две недели назад Катюлик загрустила, нагнала себе давление до двухсот и легла помирать. Нет, не легла. Потому что когда у Катюлика давление, она не лежит, а бегает. Мама вызвала скорую. Скорая приехала и предложила госпитализацию в Александровскую больницу. Которая, кажется, является не лучшей больницей в городе.
Потом выяснилось, что Катюлик ничего не помнит (правда, она и так ничего не помнит) и вместо печенья ест сухлого ёжика. Сухлый ёжик сразил маму наповал, и мы вызвали невропатолога. Одновременно, правда, должен был прийти терапевт из поликлиники, который должен был вызвать невропатолога из поликлиники, а невропатолог из поликлиники должен был сделать еще что-то… но у мамы сломался домофон. Терапевт, возможно, немного поколотился в дверь и ушел. "Вот так, – подумала я, – находят трупы через пару недель…" Понятное дело – море вызовов, времени нет, зарплаты маленькие.
Платный невропатолог приехала практически через два часа после звонка. Она бы приехала раньше, но не могла найти мамин дом. Она звонила нам по телефону и вопила:
– Я не могу найти ваш дом! Объясните, как к вам доехать!
– У нас тут бассейн, – робко отвечала мама. – Его все знают.
– Я не знаю! И я не понимаю, где ваш дом!
– Ну вот тут… если вы едете по шоссе Революции…
– Я не знаю, где я еду!
– Но вот бассейн… спросите у прохожих, его все знают.
– Тут никого нет! И навигатор ваш дом не показывает!
Мама живет в Бермудском треугольнике. Но невропатолог все-таки нашла ее дом.
– Если вы встанете спиной к детскому саду, то перед вами будет бассейн…
– Ааааа! – заорала невропатологиня и бросила трубку. Но через три минуты пришла. Я спустилась вниз и открыла дверь. Она еще колотилась, но как только вошла в квартиру, неожиданно превратилась в строгого и холодного профессионала. Выписала капельницы, сказала, что в больницу и правда лучше не надо. Что если что – ей можно позвонить. Только напомнить, кто звонит. Ничего, сказала я. Мы напомним про бассейн.
Сегодня она приходила во второй раз. Катюлик прыгала и скакала, временами прижимая руки к вискам и говоря о том, как – ах! – у нее болит голова. На маму эти трюки не действуют – она не видит. Равно как и слезы, которыми временами наполняются глаза Катюлика при мысли о том, как она одинока и несчастна. На невропатолога тоже не подействовало – она сидела спиной и заполняла кучи бумаг. Но потом спросила:
– А когда вы последний раз, Екатерина Федоровна, выходили на улицу?
