— Неужто я вправду так ужасно о Фриде говорила? — удивилась Ольга. — Я этого вовсе не хотела, да мне и не показалось так, хотя все возможно, мы ведь со всем миром в разладе и как начнем жаловаться, так нас и заносит сами не знаем куда. Ты и в том прав, что сейчас между Фридой и нами большая разница, о чем совсем не худо нам напомнить. Три-то года назад мы были дочками из почтенной, зажиточной семьи, а Фрида — сирота, батрачка из трактира «У моста», мы, проходя мимо, и взглядом ее не удостаивали, конечно, это спесь, но так уж нас воспитали. Зато тем вечером в «Господском подворье» ты сам мог убедиться, как оно теперь между нами обстоит: Фрида с кнутом в руке, а я в толпе челяди. Только на самом деле все еще хуже. Фрида — та пусть себе нас презирает, ей даже надо так, ее, можно сказать, положение обязывает. Но кто только нас не презирает! Всякий, кому заблагорассудится нас презирать, немедленно становится достойным членом общества. Ты знаешь преемницу Фриды? Пепи ее зовут. Я только позавчера вечером с ней познакомилась, ока раньше горничной работала. Так вот, она в своем ко мне презрении наверняка Фриду переплюнула. Она, как увидела меня из окна — я за пивом пришла, — подбежала к двери и нарочно ее заперла, мне пришлось долго ее упрашивать и даже пообещать в подарок ленту, что у меня в волосах была, прежде чем она открыть соизволила. А когда я ей ленту отдала, она не глядя швырнула ее в угол. Что ж, пусть презирает, я как-никак от нее завишу, она теперь буфетчица в «Господском подворье», правда, только временно и надолго не задержится, нет у нее нужных качеств, чтобы на таком месте постоянно работать. Стоит только послушать, как хозяин с этой Пепи разговаривает, и сравнить, как он с Фридой обращался. Но Пепи это ничуть не мешает презирать не только меня, но и Амалию, Амалию, одного взгляда которой было бы достаточно, чтобы эту пигалицу Пепи со всеми ее косичками и рюшами из комнаты так и вынесло, пулей бы вылетела, как ей на своих толстеньких ножках в жизни не поспеть. А какую возмутительную болтовню про Амалию пришлось мне вчера от нее выслушивать, покуда гости за меня не взялись, к сожалению, правда, на тот же манер, как ты однажды имел возможность видеть.
— До чего же ты запугана, — заметил К. — Я только определил Фриду на подобающее ей место, но вовсе не хотел вас принизить, как ты, похоже, решила. Не могу умолчать, я тоже чувствую, что ваша семья какая-то особенная, но почему это должно давать повод к презрению, не понимаю.
— Ах, К., — вздохнула Ольга, — боюсь, со временем и ты поймешь. То, как Амалия обошлась с Сортини, дало этому презрению первый толчок, неужто тебе это совсем непонятно?
— Это было бы слишком странно, — проговорил К. — Амалией тут можно восхищаться или осуждать ее, но презирать? Однако, даже если по каким-то непонятным для меня причинам Амалию презирают, с какой стати презрение распространяется и на вас, ни в чем не повинных родственников? А уж что Пепи, к примеру, имеет наглость тебя презирать, вообще ни в какие ворота не лезет, когда в следующий раз в «Господское подворье» наведаюсь, она у меня за это поплатится.
