— Да разве это такая большая разница? — изумилась Ольга. — Думаешь, Кламм не смог бы написать Фриде такое же письмо? Да все господа такие, едва только от своих письменных столов отрываются; они все слегка не от мира сего и по рассеянности страшных грубостей наговорить могут, не все, конечно, но многие. То письмо к Амалии, возможно, было написано в глубоком раздумье, писавший, вероятно, и не смотрел, что у него в действительности на бумагу ложится. Да что мы знаем о господских-то мыслях! Или ты сам не слыхал — а если не слыхал, то неужели тебе еще не рассказывали, — каким тоном Кламм с Фридой разговаривал? Известно же, какой Кламм грубиян, он, говорят, иногда часами сидит, слова не скажет, а потом такое сказанет, что мурашки по коже. А про Сортини ничего такого не известно, впрочем, и сам он совершенно не известен. По сути, о нем только одно и знают, что фамилия его на Сордини похожа, если бы не схожесть фамилий, о нем, вероятно, вообще ни одна душа не знала бы. Да и как специалиста по пожарному делу его, по всей видимости, с Сордини путают, ведь тот по противопожарной части в Замке самый главный и нередко нарочно сходством фамилий пользуется, особенно чтобы всякие представительские обязанности на Сортини перебросить, а самому без помех дальше работать. И вот когда такого в житейских вопросах совершенно не искушенного человека, как Сортини, внезапно охватывает пылкая любовь к деревенской девушке, чувство это, само собой, принимает иные формы, чем когда в нее влюбится, допустим, соседский столяр-подмастерье. Не говоря уж о том, что между чиновником и дочкой деревенского сапожника огромная пропасть, тут надо мостик перекидывать, Сортини сделал это на свой лад, кто-то другой сделал бы иначе. Вообще-то считается, что все мы одинаково принадлежим к Замку и никаких пропастей между нами нет, так что и никаких мостиков перекидывать не нужно, может, в повседневной жизни так оно и есть, но у нас, увы, было немало случаев убедиться, что, когда до дела доходит, все совсем иначе складывается. Как бы там ни было, но теперь, надеюсь, поведение Сортини стало тебе понятнее и уже не кажется таким чудовищным, да оно, если, допустим, с поведением Кламма сравнить, и в самом деле гораздо понятнее, а если тебя непосредственно коснется — то и куда человечнее. Потому как если Кламм вдруг любовное письмо напишет — это будет похлеще самого грубого письма от Сортини! Пойми меня правильно, я не берусь и не смею судить о Кламме, а сравниваю только потому, что ты всеми силами этому сравнению противишься. Ведь Кламм командует женщинами как ротой солдат, то одной прикажет явиться, то другой, ни одну долго возле себя не терпит, и как приказал прийти, так же и уйти прикажет. Кламму в голову бы не пришло письмо писать, станет он затрудняться! И в сравнении с этим тебе все еще кажется чудовищным, что живущий анахоретом Сортини, про чьи отношения с женщинами по крайней мере ничего не известно, однажды садится за стол и своим красивым канцелярским почерком пишет письмо, пусть даже гнусное? И если тут отличие отнюдь не в пользу Кламма выходит, а совсем напротив, разве виновата в этом Фрида и ее любовь? Отношения женщин к чиновникам, ты уж поверь, распознать очень трудно, хотя на самом деле совсем легко. Ибо в чем, в чем, а уж в любви тут никогда нет недостатка. Несчастной любви у чиновников не бывает. С этой точки зрения, если о девушке сказать — я имею в виду далеко не одну только Фриду, — что она, дескать, отдалась чиновнику по любви, то никакая это не похвала. Да, полюбила, да, отдалась, все так и есть, но хвалить тут совершенно нечего. Но Амалия-то, возразишь ты, Сортини не любила. Ну да, не любила, хотя, быть может, все-таки и любила, кто возьмется тут рассудить? Даже сама она не возьмется. Как она может думать, что любила его, если столь резко отвергла — так резко, как, пожалуй, ни одного чиновника не отвергали. Варнава говорит, ее и по сей день иной раз всю трясет, стоит ей вспомнить, как она тогда, три года назад, окошко захлопнула. И это тоже правда, потому и спрашивать ее нельзя; она с Сортини покончила, только это она и помнит; а любила она его или нет — откуда ей знать? Но мы-то знаем, что женщина к чиновнику, если он вдруг на нее внимание обратит, ничего иного, кроме любви, испытывать не может, больше того — женщины, сколько бы они ни утверждали обратное, всех чиновников любят заранее и без разбору, а Сортини на Амалию не просто внимание обратил, он, когда Амалию узрел, аж через дышло перепрыгнул, это своими-то хилыми ножками, от канцелярского сидения за столом онемевшими, через дышло насоса сиганул! А если Амалия исключение, скажешь ты мне. Да, она исключение, что и подтвердила, отказавшись пойти к Сортини, она и впрямь исключение; но что она при этом Сортини еще и не любила — вот это уж было бы исключение из ряда вон, такое, что и в голове не укладывается. На нас в тот день, конечно, на всех будто затмение нашло, но что даже и сквозь дымку затмения, как нам показалось, мы все-таки какую-то необычность, какую-то влюбленность в Амалии заметили, свидетельствует, что мы, значит, все же не до конца рассудка лишились. И если теперь все это вместе сложить — какая такая разница останется между Фридой и Амалией? Одна-единственная: Фрида сделала то, что Амалия сделать отказалась.
