— Может быть, — проговорил К., — но для меня главная разница в том, что Фрида моя невеста, Амалия же заботит меня лишь постольку, поскольку она сестра Варнавы, посыльного из Замка, и судьба ее, возможно, как-то переплетена с его службой. Нанеси ей кто-нибудь из чиновников столь вопиющую обиду, как показалось мне вначале из твоего рассказа, меня бы ее судьба волновала гораздо больше, но и тогда скорее как общественный курьез, чем как ее личная беда. Однако теперь, судя по твоим словам, вся картина меняется некоторым, правда, не вполне понятным для меня, но, раз ты сама так рассказываешь, достаточно правдоподобным образом, и в таком случае мне больше всего хочется на эту историю просто рукой махнуть, в конце концов, я не пожарный, какое мне дело до Сортини. Зато до Фриды мне очень даже есть дело, и мне довольно странно, что ты, кому я доверяю всецело и хотел бы доверять и впредь, говоря об Амалии, обходным маневром все время на Фриду нападаешь, стремясь уронить ее в моих глазах. Не хочется думать, будто ты делаешь это с умыслом, а тем более со злым умыслом, иначе мне давно бы следовало уйти, нет, ты делаешь это без умысла, просто обстоятельства вынуждают тебя из любви к Амалии снова и снова ее над всеми женщинами возвышать, но поскольку сама Амалия к этому достаточных оснований не дает, ты выручаешь себя тем, что пытаешься других женщин всячески принизить. Поступок Амалии и впрямь чрезвычайный, из ряда вон, но чем больше ты о нем рассказываешь, тем труднее решить, чего в нем больше — величия или ничтожества, ума или вздорной глупости, геройства или малодушия, ибо побуждения свои Амалия затаила глубоко в душе и до них не дознаться. Фрида, напротив, ничего чрезвычайного не совершила, она просто последовала зову сердца, любому непредвзятому, благожелательному взгляду это ясно, всякий может это проверить, тут не о чем разводить кривотолки. Но я вовсе не хочу ни Амалию с пьедестала свергать, ни Фриду защищать, я только тебе разъясняю, как я отношусь к Фриде и почему в моих глазах любые нападки на Фриду — все равно что нападки на меня, на само мое существование. Я ведь по своей воле сюда прибыл, по своей воле здесь застрял, однако всем, что с тех пор здесь со мной случилось, и в особенности всеми своими здешними видами на будущее — пусть смутными и сумрачными, но уж какие есть, — всем этим я Фриде обязан, тут спорить не о чем. Ведь меня хоть и приняли здесь землемером, но только для вида, мною просто играли, гнали меня из каждого дома, мною и сегодня еще играют, правда, уже куда серьезнее, я теперь игрушка покрупнее, а это что-нибудь да значит, я вон уже и домом обзавелся, и местом службы, и настоящей работой, пусть все это не бог весть что, но все-таки у меня есть невеста, которая, когда я другими делами занят, снимает с меня часть служебных дел, я женюсь на ней и стану членом общины, у меня помимо служебных отношений есть еще и особая, личная связь с Кламмом, которую я, впрочем, в ход пустить пока не смог. Разве все это звук пустой? А когда я к вам прихожу, кого вы принимаете, кого приветствуете? Кому ты поверяешь историю вашей семьи? И от кого надеешься на возможность — пусть мизерную, пусть призрачную, но все-таки возможность помощи? Не от меня же, какого-то землемеришки, которого, скажем, еще неделю назад Лаземан с Брунсвиком силой из своего дома выставляли, нет, ты надеешься получить помощь от человека, за которым есть кое-какая власть, но этой властью я опять-таки обязан Фриде, той самой Фриде, которая по простоте душевной настолько скромна, что, вздумай ты ее о чем-то таком спросить, не сразу сообразит, о чем речь. И все же, сдается мне, Фрида при всей своей простоте достигла куда больше, чем Амалия при всей своей гордыне, ибо, видишь ли, у меня складывается впечатление, что ты именно для Амалии помощи ищешь. И у кого? Да, в сущности, не у кого иного, как все у той же Фриды.
