— Нет, — ответил Момус. — Тут одно с другим никак не связано. У меня пока одна забота: подать для регистратуры Кламма сводку о событиях в деревне по состоянию на сегодняшнюю вторую половину дня. Сводка уже готова, осталось только два-три пробела заполнить с вашей помощью, так, для порядка, никакой другой цели протокол не имеет и достигнуть не может.
К. молча посмотрел на хозяйку.
— Ну что вы на меня так смотрите? — возмутилась та. — Или, по-вашему, я что-то другое говорила? И вот так он всегда, господин секретарь, всегда вот так. Передергивает все, что ему ни скажи, а потом утверждает, будто бы ему все неверно сообщили. С самого начала я не переставала и не перестану ему твердить, что нет у него ни малейшей надежды попасть к Кламму на прием, а коли надежды нет, то и протокол ее не даст. Казалось бы, куда яснее? Далее я ему объясняю, что протокол — единственная действительная служебная связь с Кламмом, какую он может установить, и это ведь тоже достаточно ясно сказано и сомнению не подлежит. Но раз он все равно мне не верит и, не оставляя надежды, постоянно — уж не знаю, ради чего и зачем, — стремится к Кламму проникнуть, то и тогда, даже если с его колокольни смотреть и его мыслями думать, помочь ему в силах только единственно возможная служебная связь с Кламмом, то бишь этот вот протокол. Одно это я и сказала, а кто утверждает другое, тот просто злонамеренно перевирает мои слова.
— Если так, госпожа трактирщица, — сказал К, — то прошу прощения, значит, я вас неправильно понял, мне-то показалось, совершенно ошибочно, как теперь выясняется, что совсем недавно, по вашим же словам, выходило, будто какая-никакая, пусть самая крошечная надежда у меня все-таки есть.
— Разумеется, — отвечала трактирщица, — именно так я и считаю, хоть вы опять мои слова передергиваете, пусть теперь в другую сторону. Вся ваша надежда, по моему рассуждению, связана с протоколом и только на нем и держится. Однако не настолько это просто, чтобы наскакивать на господина секретаря с вопросом: «А если я на вопросы отвечу, меня к Кламму допустят?» Когда дитя малое этак спрашивает, люди только посмеются, но коли взрослый человек так себя ведет, это уже оскорбление власти, просто господин секретарь деликатностью своего ответа милостиво закрыл на вашу неучтивость глаза. Надежда, которую я имею в виду, в том лишь и состоит, что благодаря протоколу у вас, быть может, устанавливается связь, ну, или что-то вроде связи с Кламмом. Разве этого мало для надежды? А спроси вас, какие у вас заслуги, чтобы такой надежды сподобиться, разве вы хоть что-нибудь сможете назвать? Правда, ничего более определенного об этой надежде сказать нельзя, в особенности же господин секретарь с учетом его служебного положения и намеком не имеет права ни о чем подобном обмолвиться. У него, как он сам сказал, сейчас одна задача: подать сводку о событиях в деревне по состоянию на сегодняшнюю вторую половину дня, порядка ради, а больше он ничего и не скажет, даже если вы прямо сейчас, опираясь на мои слова, его спросите.
— Господин секретарь, — немедля спросил К., — а Кламм этот протокол будет читать?
— Нет, — ответил Момус, — с какой стати? Не может Кламм читать все протоколы, он их вообще не читает, не приставайте, говорит, ко мне с вашими протоколами.
— Господин землемер, — застонала трактирщица. — Ну просто мочи нет такие ваши вопросы слушать! Да какая вам необходимость или хотя бы желательность, чтобы Кламм этот протокол прочел и все слово в слово узнал про подробности вашей ничтожной жизни? Почему вы вместо этого нижайше не попросите данный протокол от Кламма скрыть — просьба, кстати, столь же неразумная, как и предыдущая, ибо как можно от Кламма что-то скрыть, — но она по крайней мере выказала бы симпатичные стороны вашего характера? И какая тут надобность для того, что вы называете вашей надеждой? Разве сами вы не сказали, что были бы рады возможности предстать и говорить перед Кламмом, даже если бы он вас не видел и не слышал? И разве не достигается протоколом эта цель, а может, и нечто большее?
— Большее? — переспросил К. — Это каким же образом?
