— Когда же, наконец, вы перестанете требовать, чтобы вам, как ребенку, все разжевывали да в рот клали! — воскликнула трактирщица. — Кто же даст вам ответы на такие вопросы? Протокол поступит в регистратуру Кламма, это вы слышали, а ничего больше с определенностью и сказать нельзя. Но разве известно вам в полной мере значение протокола, значение господина секретаря, значение регистратуры? Понимаете ли вы, что это значит, когда господин секретарь вас допрашивает? Быть может — и очень даже вероятно — он и сам этого не понимает! Его дело спокойно тут сидеть, исполнять свой долг, порядка ради, как он сам говорит. Но вы только вникните: его назначил сам Кламм, он вершит дела именем Кламма, и всякое его дело, пусть оно до Кламма и не доходит, заранее отмечено согласием Кламма. А как на что-то может иметься согласие Кламма, если это не исполнено духа Кламма? Не подумайте, что я норовлю господину секретарю неуклюже польстить, у меня этого и в мыслях нет, да он бы и не позволил ничего подобного, я ведь не как о самостоятельной личности о нем говорю, а лишь о том, кто он таков, когда действует по согласию Кламма, как вот сейчас. Тогда он инструмент, орудие в руке у Кламма, и горе всякому, кто вздумает его ослушаться.
Угрозы хозяйки не слишком пугали К., а вот надежды, которыми она пыталась его заманить, утомили его. До Кламма далеко, однажды хозяйка даже сравнила его с орлом, тогда это показалось К. просто смешно, но сейчас он так не думал, он думал о страшной отдаленности Кламма, о горней неприступности его жилища, о его безмолвии, прошибаемом лишь криком, да таким, какого К. никогда и не слыхивал, о надменном взоре с недосягаемых высот, взоре, который ни ощутить, ни перехватить, ни отразить невозможно, о кругах, которые Кламм по непостижимым законам там, вверху, описывает и вершит, кругах, из бездн обитания К. лишь мгновениями видимых и никакому здешнему, низинному усилию неподвластных, — о да, все это был Кламм, и все это действительно роднило его с орлом. Но разве может иметь какое-то отношение к этим высям жалкий протокол, над которым как раз сейчас, обсыпая бумаги крошками, Момус разламывал соленый крендель, собираясь закусить им пиво?{13}
— Спокойной ночи, — заявил К.— Любой допрос мне противен.
И он в самом деле направился к двери.
— Он и правда уходит, — почти со страхом сказал Момус хозяйке.
— Да не осмелится он, — отозвалась та, а больше К. ничего не услышал, потому что уже был в прихожей.
Из двери напротив тут же появился трактирщик, судя по всему, он наблюдал за прихожей через глазок. Ему пришлось поплотнее запахнуть полы своего сюртука, до того даже здесь, в прихожей, свирепствовал ветер.
— Что, уже уходите, господин землемер? — поинтересовался он.
— А вас это удивляет? — в тон ему откликнулся К.
— Да, — признался тот. — Разве вас не допрашивают?
— Нет, — ответил К. — Я не позволил себя допрашивать.
— Но почему? — изумился трактирщик.
— Потому что не знаю, с какой стати должен позволять себя допрашивать, подчиняясь не то розыгрышу, не то прихоти властей. Может, в другой раз, тоже из прихоти или желая поучаствовать в розыгрыше, я бы и согласился, но сегодня у меня охоты нет.
— Ну да, конечно, — кивнул трактирщик, но согласие было скорее вежливое, отнюдь не убежденное. — Надо впустить слуг в буфетную, — тут же спохватился он. — И так давно пора. Я только допросу не хотел мешать.
— Неужели, по-вашему, это настолько важно? — спросил К.
— О да! — подтвердил трактирщик.
— Выходит, не надо было мне отказываться? — спросил К.
— Нет, — отвечал трактирщик, — не стоило вам этого делать. — И поскольку К. выжидательно молчал, он, то ли в утешение, то ли просто чтобы поскорее уйти, добавил: — Ну-ну, из-за этого еще небеса не обрушатся…
— Да уж, — хмыкнул К. — По погоде вроде не похоже.
И они, посмеявшись, разошлись.
К. вышел на открытое порывам лютого ветра крыльцо и глянул во тьму. А погода и впрямь нехорошая, дурная погода. В какой-то смутной связи с этим ему вспомнилось, как трактирщица уговаривала его подчиниться протоколу, а он устоял. Правда, она не слишком настырно уговаривала, исподтишка вроде даже наоборот, подбивала не подписывать, в конце концов он не знал, что лучше — стоять на своем или уступить. Такой, должно быть, у нее характер, интриганка она, к тому же и взбалмошная, как ветер, — разве поймешь, из какой дали и по чьей указке он дует?
Едва пройдя по дороге несколько шагов, он завидел вдали два покачивающихся огонька; эти приметы жизни воодушевили его, и он поспешил на свет, тем паче и огоньки вроде тоже двигались ему навстречу. Он и сам не знал, почему так огорчился, когда понял, что это помощники; как-никак они, очевидно посланные Фридой, все-таки вышли ему навстречу, и фонари, наконец-то вырвавшие его из темноты и гудящей бури, судя по всему, были его собственные, однако он досадовал, ибо ждал встретить кого-нибудь чужого, а не этих старых знакомцев, что были для него обузой. Но оказалось, это не только помощники, из темноты между ними проступил и силуэт Варнавы.
