Вскоре выяснилось, что кровавые царапины, оставленные учительницей на руке у К. при помощи кошачьей лапы, настолько разволновали Ханса, что он сразу же решил встать на его сторону. И теперь, не убоявшись сурового наказания, самовольно, как дезертир-перебежчик, прошмыгнул сюда из соседнего класса. Причиной всему, видимо, была возбужденная мальчишеская фантазия. Ею же объяснялась и убийственная серьезность, сквозившая в каждом его жесте и слове. Лишь поначалу его сковывала застенчивость, но вскоре, привыкнув к К. и Фриде, он перестал смущаться, а когда его угостили горячим кофе, и вовсе оживился и, окончательно проникнувшись к ним доверием, принялся торопливо и настойчиво их расспрашивать, словно ему не терпится поскорее узнать самое важное, чтобы после уже самостоятельно за К. и Фриду все решить. Было что-то полководческое во всей его повадке, однако при этом настолько детское и невинное, что сама собой возникала охота — наполовину в шутку, наполовину всерьез и от души — ему повиноваться. Как бы там ни было, он сумел полностью сосредоточить на себе все их внимание, работа была позабыта, а завтрак весьма затянулся. Пусть он сидел за партой, а К. на возвышении за учительским столом, да и Фрида на стуле рядом с ним, выглядело все так, будто это он, Ханс, тут учитель, выслушивает и оценивает ответы, и хотя легкая улыбка, игравшая на его мягких губах, вроде бы показывала — да, он понимает, это всего лишь игра, — однако с тем большей серьезностью и даже беззаветностью отдавался он делу во всем прочем, так что, может, это вовсе и не улыбка оживляла его уста, а просто счастье детской увлеченности. Он, кстати, почему-то совсем не сразу признался, что уже видел К. раньше, когда тот заходил в дом к Лаземану. К. страшно этому обрадовался.
— Так это ты играл тогда у ног той женщины? [
— Да, — сказал Ханс, — это моя мама.
