— Да знать я ничего не знаю о Кламме, — ответила Фрида. — Я совсем про других сейчас говорю, про помощников например.
— Ах вот как, помощники, — изумился К. — Они что, пристают к тебе?
— А ты будто не заметил? — спросила Фрида.
— Да нет, — отозвался К., тщетно пытаясь припомнить хоть какие-то мелочи, — то есть, конечно, они наглецы и похабники, но чтобы они на тебя осмелились посягнуть, нет, такого я не заметил.
— Нет? — снова переспросила Фрида. — Не заметил? И как из комнаты нашей в трактире их было не выставить, как ревниво они за нами и нашими отношениями следят, как один из них нынче ночью вместо меня к тебе в постель улегся, с какой готовностью они вот сейчас, только что показания против тебя давали, лишь бы тебя выжить, лишь бы тебя погубить, лишь бы со мной наедине остаться? И ты всего этого не заметил?
К. смотрел на Фриду, ничего не отвечая. Вероятно, ее обвинения против помощников и справедливы, однако при желании все то же самое можно истолковать ведь и куда безобиднее, списав все на несмышленую молодость, на смешную ребячливую необузданность, на дурацкое ротозейство обоих. И разве не говорит против этих обвинений то обстоятельство, что помощники всегда и всюду норовили пойти вместе с К., отнюдь не стремясь остаться с Фридой. Что-то в этом духе К. Фриде и возразил.
— Подхалимство, — бросила в ответ Фрида. — Ты что, не раскусил? За что тогда ты их выгнал, как не за это?
И она, подойдя к окну, слегка отодвинула штору, взглянула на улицу и подозвала к себе К. Помощники торчали на прежнем месте, у решетки; сколь ни очевидна была их усталость, они время от времени из последних сил умоляюще простирали руки к школьным окнам. Один для удобства, чтобы не держаться рукой, даже нанизал ворот своей куртки на прут ограды.
— Бедняжки! Бедняжки! — только и сказала Фрида.
— За что я их выгнал? — повторил К. ее вопрос. — Ну непосредственным поводом послужила ты.
— Я? — переспросила Фрида, не отрывая глаз от окна.
— Ты и твое слишком любезное с ними обхождение, — пояснил К. — Это ты прощала им все их безобразия, только смеялась над ними, по головке гладила, вечно жалела, вот и сейчас они у тебя «бедняжки-бедняжки», и, наконец, последний случай, когда ты даже мной готова была поступиться, лишь бы их от порки спасти.
— То-то и оно, — откликнулась Фрида. — Так ведь и я — о том же, это и есть та самая беда, из-за которой я горюю, которая меня к тебе не пускает, хоть я и не знаю большего счастья, чем быть с тобой всегда и всюду, в любую минуту и на веки вечные, а самой то и дело грезится, будто на земле для нашей любви спокойного места нету, ни здесь, в деревне, ни еще где, вот мне и грезится могила, глубокая, тесная, где мы с тобой лежим в обнимку, как тисками стиснутые, лицами друг к дружке прижавшись, и где никто уже нам помешать не сможет. Ну а здесь — да ты посмотри на помощников! Они же не к тебе руки тянут, ко мне!
— Да, — сказал К., — и не я сейчас на них смотрю, а ты.
— Конечно, я, — согласилась Фрида почти со злостью. — Так и я все время о том же; иначе какая мне разница, что они мне прохода не дают, даже если это посланцы Кламма.
— Посланцы Кламма? — переспросил К., пораженный этими слова, ибо мгновенно осознал их само собой разумеющуюся истинность.
— Ну конечно, посланцы Кламма, а кто же еще, — продолжала Фрида, — ну и что, что посланцы, все равно они только молодые балбесы, которых розгами еще учить и учить. А мерзкие какие — чернявые, смуглые, и лицом вроде взрослые, почти студенты, а повадки как у малолетних полудурков. Думаешь, я ничего не вижу? Да мне стыдно смотреть на них! Но в том-то и дело, что смотреть хотя и стыдно, а отвращения у меня к ним нету. Вот я и смотрю, не могу не смотреть. На них сердиться надо, а я смеюсь, не могу не смеяться. Их бить мало, я их по головке глажу. И когда ночью с тобой лежу, не могу спать, все время поверх тебя на них глазею, как один, в одеяло плотно завернувшись, спит, а другой возле печки на коленках стоит, топит, и так меня глазами к ним тянет, что я вся вперед подаюсь, чуть тебя не бужу. И не кошки вовсе я боюсь{17} — что, я кошек не видала, что ли, да и в буфетной, за стойкой, всякого насмотрелась, привыкла вполглаза дремать — так что не кошки я боюсь, а самой себя. И не нужно мне ни кошки, ни крысы, никакой другой твари, я сама от малейшего шороха вскидываюсь. И то боюсь, как бы ты не проснулся, потому что тогда всему конец, а то сама вскакиваю, свечку зажигаю, лишь бы ты проснулся и меня защитил.
— Я ни о чем таком понятия не имел, — сказал К. — Только чувствовал неладное, потому их и прогнал, но теперь-то их нет, может, теперь все будет хорошо.
