— Да, наконец-то их нет, — вздохнула Фрида, но в лице ее не было радости, одна мука. — Только вот не знаем мы, кто они такие. Посланцы Кламма, это я про себя, понарошку так их называю, но, может, они и в самом деле его посланцы. Глаза у них вроде простецкие, но с искоркой и почему-то напоминают мне глаза Кламма, да, в этом все дело, из их глаз на меня иногда вроде как Кламм смотрит и всю меня взглядом будто пронзает. И неправда, когда я говорю, что мне на них смотреть стыдно. Это я только хочу, чтобы мне стыдно было. Хоть и понимаю, что где-то еще, ну, в других людях, подобное поведение показалось бы мне глупым, отвратительным, но только не у них, на их дурачества я смотрю с почтением и восторгом. Но если это правда посланцы Кламма — кто волен нас от них освободить и хорошо ли вообще от них освобождаться? Может, наоборот, тебе надо срочно их обратно звать, да еще радоваться, если они согласятся вернуться?
— Ты хочешь, чтобы я их снова впустил? — спросил К.
— Да нет же, нет, — заверила Фрида, — меньше всего я хотела бы этого. Один только их вид, как они сюда ворвутся, как будут рады видеть меня снова, скакать вокруг меня как карапузы, а лапы тянуть как мужики, — да мне всего этого, наверно, просто не вынести. Но, с другой стороны, как подумаю, что ты, если по-прежнему суров с ними будешь, тем самым, быть может, навсегда себе доступ к Кламму перекроешь, так сразу же хочу любой ценой тебя от таких последствий уберечь. И тогда хочу, чтобы ты их впустил. И как можно скорей. А на меня не обращай внимания, подумаешь, эка важность. Буду отбиваться, сколько могу, ну а не устою, значит, так тому и быть, но у меня хоть утешение будет, что это ради тебя.
— Насчет помощников ты только укрепила меня в правильности моего решения, — сказал К. — С моего согласия они никогда больше сюда не войдут. А что я сумел их выставить, лишний раз доказывает, что с ними при случае вполне можно справиться, и, следовательно, никакой особой связи между ними и Кламмом нет. Только вчера вечером я получил от Кламма письмо, из которого ясно видно, что относительно помощников он осведомлен в корне неверно, из чего опять-таки следует заключить, что они ему совершенно безразличны, а будь это не так, он бы позаботился, чтобы ему все о них докладывали в точности. С другой стороны, то, что ты видишь в них Кламма, не доказывает ровным счетом ничего, ибо ты, к сожалению, по-прежнему находишься под влиянием хозяйки-трактирщицы и видишь Кламма повсюду. Ты все еще возлюбленная Кламма, а вовсе не моя жена. Иногда я из-за этого совсем падаю духом, и мне кажется, что я все, все потерял, такое чувство, будто я опять только-только в деревню пришел, но не исполненный надежд, как это было на самом деле, а в уверенности, что меня ждут одни разочарования, и разочарования эти я буду хлебать и хлебать, пока до самого донышка не расхлебаю. Но это только иногда, — добавил К. с улыбкой, увидев, как поникла Фрида от этих его слов, — и доказывает, в сущности, только хорошее, а именно как много ты для меня значишь. Так что если ты предлагаешь мне выбрать между тобою и помощниками, то считай, что помощников уже нет. Да и откуда такая блажь — выбирать между тобою и помощниками? Как бы там ни было, теперь я намерен окончательно от них избавиться. И вообще, кто знает, может, этот наш общий приступ минутной слабости только оттого, что мы еще не завтракали?
— Может быть, — с усталой улыбкой отозвалась Фрида, берясь за кофейную мельницу.
И К. снова взялся за швабру.
Немного погодя раздался тихий стук в дверь.
— Варнава! — воскликнул К., отбросив швабру и подскакивая к двери.
Фрида, напуганная не столько самим криком, сколько выкрикнутым именем, смотрела на него с ужасом. Старый замок не поддавался — так дрожали у К. руки.
— Открываю, открываю, — приговаривал он, вместо того чтобы спросить, кто стучит.
И оторопел от изумления, когда в широко распахнутую дверь вместо Варнавы вошел маленький мальчик, тот самый, что совсем недавно в классе пытался с ним заговорить. Впрочем, у К. не было никакой охоты об этом вспоминать.
— Что тебе надо? — спросил он. — Уроки в соседнем классе.
— Так я оттуда, — проговорил мальчик, стоя по-военному, руки по швам, и спокойно глядя на К. большими карими глазами.
— Ну, так что тебе надо? Только живее! — поторопил К., слегка наклоняясь к мальчишке, потому что говорил тот очень тихо.
— Могу я помочь тебе? — спросил мальчик.
— Он помочь нам хочет, — сообщил К. Фриде, потом снова повернулся к мальчонке: — Как хоть зовут-то тебя?
— Ханс Брунсвик, — отвечал тот, — ученик четвертого класса, сын Отто Брунсвика, сапожных дел мастера из переулка Мадленгассе.
— Вот как, ты, значит, Брунсвик, — произнес К., но уже приветливее.
