— Нелегко мне, — продолжал К., — подрывать в тебе доверие к брату, я ведь вижу, как ты его любишь, какие надежды на него возлагаешь. [Кстати, мне эти твои ожидания вообще не вполне понятны, исполнить их, по-моему, не только твоему брату, но и вообще никому не по силам. Но это мы еще после обсудим, если ты не возражаешь. Я же первым делом хотел бы сказать вот что: мое суждение о твоем брате не должно приводить тебя в отчаяние, будь у тебя и правда причина из-за него отчаиваться, думаю, я бы тогда промолчал.] Однако придется это сделать в немалой мере как раз ради твоей любви и твоих надежд. Видишь ли, тебе все время что-то мешает — только не пойму что — до конца осознать, как важно то, что Варнаве даровано, даже если он, допустим, не сам этого добился. Он вхож в канцелярии — ну хорошо, если тебе угодно, назовем это приемной, — значит, он вхож в приемную, но там же есть двери, которые ведут дальше, барьеры, за которые, если иметь достаточно сноровки, можно проникнуть. Мне вот, к примеру, эта приемная, по крайней мере пока, совершенно недоступна. С кем Варнава там говорит, я не знаю, может, тот писарь самый ничтожный из слуг, но будь он даже самый ничтожный, он может отвести к следующему по старшинству, а если не отвести, то хотя бы его назвать, а если не назвать, то хотя бы указать кого-то другого, кто уполномочен это сделать. Предположим, мнимый Кламм с настоящим Кламмом ничего общего не имеет и сходство между ними видит один только ослепленный волнением Варнава, пусть это ничтожнейший из чиновников, пусть и не чиновник вовсе, но какие-то обязанности там, за конторкой, он все-таки исполняет, что-то из своей толстенной книги вычитывает, что-то писарю нашептывает, о чем-то все-таки думает, когда его взгляд, пусть изредка, пусть с большими перерывами, на Варнаву падает, но даже если это совсем не так и сам он, и действия его ровным счетом ничего не значат, все равно — кто-то же его к этому месту приставил и, наверно, какие-то помыслы на его счет имел. Словом, я только одно хочу сказать: что-то во всем этом есть, что-то тут Варнаве предлагается, пусть сущая малость, и только сам Варнава виноват, что ничего иного из этой малости извлечь не может, кроме сомнений, безнадежности и страха. И притом я ведь исхожу из самого неблагоприятного предположения, вероятность которого весьма мала. Как-никак у нас письма в руках, которым, правда, я не слишком доверяю, однако доверяю все же гораздо больше, чем словам Варнавы. Пусть это старые, никчемные письма, наугад выхваченные из кучи таких же старых и бесполезных бумаг, и пусть в этом выборе не больше смысла, чем в бездумном клевке канарейки на ярмарке, когда она вытаскивает из россыпи билетиков один-единственный с предсказанием чьей-то судьбы, пусть так — но все же эти письма по крайней мере имеют касательство к моей работе, предназначены явно мне, хотя, быть может, и не к моей пользе, они, как подтверждают староста и его жена, собственноручно подписаны Кламмом и имеют, опять-таки со слов старосты, хотя и частное, к тому же не вполне ясное, однако большое значение.
— Это староста так сказал? — оживилась Ольга.
— Да, он так сказал, — подтвердил К.
— Обязательно Варнаве расскажу, — выпалила Ольга. — Его это ободрит.
— Да не нужно ему ободрение, — возразил К. — Его ободрять — значит внушать ему, что он на верном пути, пусть, мол, и дальше действует в том же духе, хотя на этом пути он никогда ничего не достигнет, с тем же успехом ты можешь ободрять человека с завязанными глазами, призывая его хоть что-то разглядеть, он сколько ни будет таращиться, через платок не увидит ничего, а сними повязку с его глаз — и он прозреет. Помощь Варнаве нужна, а не ободрение. Ты только вообрази: там, наверху, власть во всей своей непостижимой мощи — а я-то до приезда сюда полагал, будто имею о ней хотя бы приблизительное представление, какое ребячество! — так вот, там власть, и Варнава выходит к ней один на один, рядом никого, только он, в своем одиночестве настолько до умопомрачения беззащитный, что если не сгинет в какой-нибудь канцелярии в темном закуте, значит, уже выйдет из этого испытания с честью.
— Ты не подумай, К., — сказала Ольга, — будто мы недооцениваем тяжесть работы, которую Варнава на себя взвалил. В благоговении перед властями у нас нет недостатка, ты сам сказал.
