— Да не туда оно направлено, благоговение ваше, — отмахнулся К. — Не в том месте и мимо цели благоговеете, такое благоговение только оскорбляет свой предмет. Разве это благоговение, когда Варнава дарованное ему право доступа в канцелярии кощунственно употребляет на то, чтобы целыми днями пребывать там, наверху, в полном безделье, или когда он, спустившись сюда, вниз, подозрением и уничижением порочит тех, перед кем только что трепетал, или когда он, то ли от тоски, то ли от усталости, не сразу разносит доверенные ему письма и мешкает с исполнением порученных ему заданий? Да нет, какое уж тут благоговение! Однако упрек мой идет еще дальше, он направлен и против тебя, Ольга, я и тебя не могу не укорить, ибо это ты, хоть и полагаешь, будто благоговеешь перед властями, послала Варнаву, во всей его юной слабости и беззащитности, в Замок или по крайней мере не удержала его.{21}
— Твои упреки для меня не новость, — сказала Ольга, — я и сама себя давным-давно укоряю. Правда, в том, что я Варнаву в Замок послала, меня упрекнуть нельзя, не посылала я его, он сам пошел, но мне надо было всеми правдами и неправдами, уговорами и лестью, силой или хитростью его удержать. Да, надо было удержать, но настань сегодня снова тот день, тот роковой день, и чувствуй я горе Варнавы, горе всей нашей семьи так же, как чувствовала тогда и чувствую поныне, и попытайся Варнава снова, ясно осознавая все опасности и всю ответственность своего шага, с мягкой улыбкой высвободиться из моих рук, чтобы уйти, — я бы и сегодня не стала его удерживать, несмотря на весь горький опыт истекших лет, да и ты бы на моем месте, наверно, тоже не стал. Ты не знаешь нашей беды, оттого и несправедлив к нам, а прежде всего к Варнаве. У нас тогда было побольше надежды, чем нынче, хотя и тогда надежды было немного, много было только горя, так оно до сих пор и осталось. Разве Фрида ничего тебе про нас не рассказывала?
— Только намеками, — ответил К., — а так ничего определенного, но при одном упоминании о вас она выходит из себя.
— И трактирщица ничего не рассказывала?
— Да нет, ничего.
— И больше никто?
— Никто.
— Ну разумеется, кто же станет про нас рассказывать! Хотя каждый что-то про нас знает, либо правду, насколько она вообще людям доступна, либо, на худой конец, прослышанные где-то, а по большей части ими же самими выдуманные сплетни, мы занимаем их мысли куда больше, чем хотелось бы, но вот рассказывать напрямик никто не станет, про такие вещи они говорить боятся. И они правы. Тяжело такое вымолвить даже перед тобой, К., ведь вполне возможно, что ты, выслушав все, уйдешь и знать нас больше не захочешь, как бы мало на первый взгляд тебя это ни касалось. И тогда мы потеряем тебя, того, кто для меня теперь, не побоюсь признаться, значит едва ли не больше, чем вся прежняя служба Варнавы в Замке. И все-таки — меня эта мука весь вечер надвое раздирает — ты должен об этом узнать, иначе тебе нашего положения никак не понять, иначе ты, и для меня это особенно горько, по-прежнему будешь несправедлив к Варнаве, иначе не будет между нами полного единодушия, а оно тут необходимо, и ты ни сам не сумеешь нам помочь, ни от нас помощь, помимо той, которая по Варнавиной службе полагается, принять не сможешь. Один вопрос только остается: хочешь ли ты вообще об этом узнавать?
— Почему ты спрашиваешь? — вымолвил К. — Если это необходимо, я хочу это знать, но почему ты так спрашиваешь?
— Из суеверия, — ответила Ольга. — Ты, хоть и без вины, будешь втянут в наши дела. Безвинно втянут, почти так же безвинно, как Варнава.
— Да рассказывай же скорей, — не утерпел К. — Я не боюсь. Это у женских страхов глаза велики, на деле все наверняка вовсе не так ужасно.
— Что ж, суди сам, — сказала Ольга. — Вообще-то звучит все очень просто, сразу и не поймешь, как можно придавать столь большое значение подобным вещам. Есть в Замке один чиновник, фамилия его Сортини.
— Я уже о нем слыхал, — перебил ее К., — это он приложил руку к моему сюда вызову.
— Вряд ли, — возразила Ольга. — Сортини почти не показывается на людях. Ты случайно не путаешь его с Сордини, который через «д»?
— Ты права, — согласился К. — Тот был Сордини.
