— Да, — продолжала Ольга, — Сордини-то очень известен, это один из самых ревностных чиновников, о нем много говорят, а вот Сортини, напротив, держится в тени и большинству вовсе незнаком. Три с лишним года тому назад я в первый и последний раз его видела. Было это третьего июля на празднике нашей пожарной дружины, Замок тоже принял участие — оттуда прислали в подарок новую пожарную помпу. Сортини, в обязанности которого вроде бы и пожарная безопасность отчасти входит, а может, он просто кого-то заменял — чиновники часто вот этак подменяют друг друга, оттого и понять трудно, кто из них за что отвечает, — короче, он участвовал в торжественной передаче помпы, не один, конечно, от Замка и другие пришли чиновники, да и слуги, а Сортини, как и подобает человеку с его характером, скромненько так среди них затерялся. Это низенький, тщедушный, задумчивого вида господин, единственное, что всем, кто вообще его заметил, бросилось в глаза, — это его манера хмурить лоб, когда все морщины, а их у него очень много, хотя ему лет сорок, не больше, прямо-таки веером от переносицы расходятся, я лично ничего подобного в жизни не видывала. Так вот, значит, наступил тот праздник. Мы с Амалией уж как ему радовались, за несколько недель готовиться начали, воскресные наряды слегка переделали, особенно красиво Амалия — белая блузка спереди вся пышная, кружева в несколько рядов, мама для такого случая все свои кружева ей одолжила, я завидовала ужасно, накануне праздника полночи проревела. И только наутро, когда хозяйка трактира «У моста» взглянуть на нас пришла…
— «У моста»? Трактирщица? — переспросил К.
— Ну да, — подтвердила Ольга. — Она очень с нами дружила, так вот, она пришла, поневоле признала, что Амалия наряднее выглядит, и, чтобы как-то меня утешить, одолжила мне свои бусы из богемских гранатов. Но когда мы уже собирались выходить и Амалия стояла, а все ею любовались и отец сказал: «Сегодня, вот помяните мое слово, Амалия найдет себе жениха», — я вдруг, сама не знаю почему, сняла с себя бусы, гордость мою, и надела на шею Амалии и не завидовала ей больше ни чуточки. Я просто склонилась перед ней, признавая ее превосходство, и, сдается мне, каждый бы склонился; а может, нас просто поразило, что выглядит она совсем иначе, чем всегда, не сказать, чтобы она была красивой, но ее темный, сумрачный взгляд, который с тех пор так у нее и остался, смотрел куда-то поверх нас, так что перед ней невольно и в самом деле чуть ли не склониться хотелось. Это все заметили, даже Лаземан с женой, когда за нами зашли.
— Лаземан? — опять переспросил К.
— Ну да, — подтвердила Ольга, — мы ведь уважаемые люди были, без нас, к примеру, и праздник начать было нельзя, отец как-никак был вторым заместителем командира дружины.
— Такой крепкий еще был? — спросил К.
— Отец? — не сразу поняла Ольга. — Да три года назад он был, можно считать, почти молодым человеком, к примеру, во время пожара в «Господском подворье» одного чиновника, тяжеленного Галатера, на спине бегом вынес. Я сама видела, настоящим пожаром там и не пахло, просто сухие дрова возле печки лежали, ну и задымились, а Галатер перепугался, стал из окна на помощь звать, пожарные примчались, и отцу пришлось его выносить, хотя огонь-то вмиг затушили. Но Галатер тучный очень, двигается с трудом, вот и должен в таких случаях особенно себя беречь. Я это только из-за отца рассказываю, с тех пор всего три года с небольшим прошло, а посмотри, во что он превратился.
Только тут К. заметил, что Амалия снова вернулась в горницу, но она была далеко, за столом вместе с родителями, кормила разбитую ревматизмом мать, у которой руки совсем не двигались, и одновременно упрашивала отца немного потерпеть, сейчас и его покормит. Однако увещевания ее успеха не имели, жаждущий дорваться до супа отец, превозмогая хвори и немочи, то пытался зачерпнуть варево ложкой, то норовил выхлебать его прямо из тарелки и только сердито рычал, когда ему не удавалось ни то ни другое, ложка по пути в рот задолго до цели успевала расплескаться, а вместо губ до тарелки дотягивались лишь обвислые усы, с которых суп стекал и капал куда угодно, но опять же только не в рот.
— И вот в такое человек превратился всего за три года? — изумился К., по-прежнему не испытывая ко всему углу за семейным столом ни капли сострадания, одно отвращение.
