— За три года, — повторила Ольга задумчиво, — а вернее, за несколько часов праздника. Праздник устроили на лугу близ деревни, у речушки, когда мы пришли, там уже целая толпа была, из соседних деревень тоже много народу набежало, гвалт стоял — просто голова кругом. Отец, конечно, первым делом нас к помпе потащил, когда увидел ее, от счастья смеялся как ребенок, принялся со всех сторон насос этот ощупывать да нам растолковывать, что там и как, ни от кого не терпя ни возражений, ни равнодушия, если надо было что-то снизу посмотреть, требовал, чтобы все мы нагибались и чуть ли не ползком под эту помпу лезли, Варнава, который однажды попробовал было ослушаться, получил от него затрещину. Только Амалия никакого внимания на насос не обращала, стояла рядом, прямая и гордая в своем красивом наряде, и никто ей даже слова сказать не посмел, одна я иногда к ней подбегала, под руку брала, но она все равно молчала. Я и сегодня не могу объяснить, как случилось, что мы, столько времени проведя возле помпы, лишь когда отец от нее оторвался, Сортини заметили, который, очевидно, уже давно напротив нас, по другую сторону насоса, стоял, облокотившись на рычаг. Правда, гвалт вокруг был невообразимый, куда громче, чем обычно на праздниках, Замок ведь еще и несколько труб в подарок пожарной дружине прислал, каких-то совсем диковинных, в которые любой ребенок без малейших усилий дуть может, производя самые дикие звуки, услышишь такое — можно подумать, небо разверзлось, привыкнуть к этому реву немыслимо, они как грянут, так всякий раз сызнова и вздрагиваешь. Ну а поскольку трубы новехонькие были, каждый рвался хоть разок в них дунуть, праздник-то народный считается, вот каждому и позволяли. И именно вокруг нас — должно быть, это Амалия их приманила — несколько таких трубачей собралось, при подобном шуме и вообще сосредоточиться трудно, а если еще по настоянию отца на помпу смотреть, то ни на что другое внимания просто не остается, потому мы так невероятно долго и не замечали Сортини, ведь мы и не знали его раньше. «Вон Сортини стоит», — шепнул наконец — а я-то совсем рядом стояла — Лаземан отцу. Отец тотчас низко поклонился и нам знаком, взволнованно, резко так, поклониться велел. Он хоть лично Сортини и не знал, но издавна почитал его как специалиста по пожарному делу и частенько дома о нем говорил, так что и для нас это целое событие было и большой сюрприз — вдруг самого Сортини наяву лицезреть. Однако Сортини не обращал на нас никакого внимания — не потому, что он какой-то особенный, просто большинство чиновников на людях напускают на себя полнейшее безучастие, — да и устал он в тот день, только служебный долг его здесь, внизу, среди нас удерживал, кстати, те из чиновников, кому такие вот представительские обязанности особенно в тягость, как раз не из худших, другие-то, а слуги и подавно, коли уж они тут оказались, смешались с веселящейся толпой, и лишь Сортини оставался у насоса, отпугивая всякого, кто вздумал бы сунуться к нему с просьбой или заискиванием, своим неприступным молчанием. Вот так и вышло, что нас он заметил еще позже, чем мы его. Только когда мы ему почтительно поклонились и отец за всех нас попытался извиниться, он на нас посмотрел, на каждого по очереди, усталым взглядом, словно вздыхая про себя из-за того, что семейство наше все не кончается и за каждым новым лицом следующее выплывает, покуда глаза его не остановились на Амалии, на которую ему пришлось посмотреть снизу вверх, ибо она много выше его ростом. И тут он будто опешил, даже через дышло насоса перескочил, чтобы Амалию получше разглядеть, мы сперва, не разобравшись, все с отцом во главе двинулись было ему навстречу, но он, вскинув руку, нас остановил, а потом и вовсе отмахнулся, дескать, подите прочь. Вот и все. Мы потом весь день Амалию дразнили, мол, вот и нашла себе жениха, в неразумии своем до вечера этак потешались, и только Амалия была молчаливее обычного, «да она же по уши в Сортини втрескалась», это Брунсвик сказал, он всегда малость грубоват и тонких натур вроде Амалии совсем не чувствует, однако на сей раз нам его замечание показалось почти верным, мы вообще весь день дурачились и от сладкого замкового вина все, кроме Амалии, как шальные были, когда, уже заполночь, домой вернулись.
— А Сортини? — не утерпел К.
— Да, Сортини, — повторила Ольга. — Сортини я до окончания праздника мельком еще не раз видела, он сидел на дышле помпы, скрестив на груди руки, и оставался в этой позе, покуда из Замка не прислали за ним экипаж. Даже на пожарные учения не пошел, во время которых отец — он-то как раз надеялся, что Сортини его видит, — в своем возрастном разряде особо отличился и всех опередил.
— И вы больше ничего о нем не слышали? — спросил К. — Ведь ты, похоже, к этому Сортини большое почтение испытываешь.
