– Завтра, – уверенно отвечает он, – завтра вечером Кара Небесная займется зельем.
– Но… – возражаю я, но чувствую, как Дион сжимает мою ладонь.
– Пойдем, – говорит он и пытается утянуть в двери.
– Нет, – я вырываю руку, – я останусь с девочкой.
Дион кивает и уходит один. Ректор и другие преподаватели скоро перестают меня замечать. Обсуждают печальную ситуацию с Дариной и Фло, заканчивают осмотр и уходят дальше – в комнату сестры.
Наконец-то освобождается место рядом с кроватью малышки. Сажусь рядом и меня душат слезы. Бледная кожа, сухие губы, резко впавшие глаза, тоненькие ручки-веточки поверх одеяла. Я думала, проклятая Флорина выглядит страшно, но нет. Умирающий ребенок – картина стократ ужаснее!
– Даря, Даречька, малышка.
Я потянулась взять её за руку, но не решилась. Девочка казалась мертвой! Я сдвинула одеяло и прижалась ухом едва теплой груди. Услышала слабый звук сердца и немного успокоилась. В комнату заглянула лекарка и предупредила, что через полчаса мне нужно освободить помещение – придут несколько сильных магов для переливания силы в Дарину. Это позволит поддержать жизнь в её слабом тельце.
Я поправила одеяло и аккуратно расправила воротничок дарининого платья. Собралась уходить, но заметила, что кружево у нее на шее странно топорщится. Провела пальцем и почувствовала под тонкой тканью твердый бугорок. Отогнула кружевной край и уставилась на пришитый к одежде костяной кругляш. Не поверила своим глазам. Прикрыла тканью и снова отогнула густую кружевную пену. Нет, мне не мерещится. На платье Дарины нашита небольшая костяная пуговка, старинная, потертая, с краями, истонченными временем. Точно такую же носит моя бабушка.
Странно, что пуговка пришита под кружевом, где нет ни одного отверстия, в которое она может продеваться. И еще! Платье у Даринки розовое, из тонкого китайского шелка, пошито на заказ. Все детали и украшения подобраны в цвет: нити, вышивка, кружева, кант. Только эта пуговка пришита обычными белыми нитями. Такие кладут в дорожный швейный набор. Стежки аккуратные и выглядят, будто сделаны недавно – хвостики ниток не успели размахриться. Неужели Дарина пришивает пуговку на каждое свое платье, как это делает моя бабушка?…
Наощупь пуговка гладкая, с неглубокой бороздкой по краю и темной прожилкой по центру. Понять, что за животное стало донором для этой крошечной детали женского туалета не получается – сканирую и ничего. Проверила также на искажение энергосетей, но нет, пуговка оказалась совершенно обычной вещью, не магической.
Это меня успокоило. Мало ли костяных пуговок. Это может быть случайность, совпадение, хоть и выглядит оно крайне подозрительно. Увы, сама вещица совершенно непримечательная.
Пробыв у постели Дарины пару часов, я попробовала навестить сестру, но к ней не пустили. Немного посидела в коридоре, после чего отправилась к себе.
В непривычно пустой комнате стоял натуральный бардак: с утра забыла вызвать духа-хранителя для уборки, так что на столе громоздились оставшиеся с завтрака тарелки, с моей постели списало незаправленное одеяло.
Балдахин на кровати девочек был небрежно задернут, из-за занавесей слышалось глухие всхлипы.
Я отдала духу нужные распоряжение и хотела собрать мои бумаги и конспекты, почему-то разбросанные по подоконнику (Бахыт? Мыши? Не хочу знать…), но всхлипы стали громче и надрывнее. Откинула занавеску и… мне под ноги упал смятый плод гуараны.
– Катя… – выдохнула я, наблюдая, как красный «глаз» закатывается под кровать.
Всхлипы перешли в рыдания, хотя их источник так глубоко закопался в подушки и одеяла, что рисковал задохнуться.
Стоило мне осторожно потянуть за край одного из одеял, как на меня посыпались раздавленные, помятые и разрезанные ягоды редкого магического растения. С каждым ударом ягодок об пол рыдания все больше начинали походить на вой раненого зверя.
– Как ты могла, Катя… – разочарованно зашептала я, едва держась, чтобы тоже не разрыдаться, – ты же… как?…
– Прости меня-я-я-я, – выла маленькая герцогиня из горы одеял, – я не хотела ворова-а-а-ать… Я-я-я-я…
Что она хотела, я не смогла понять. На девочку обрушилась новая волна истерики, она затряслась, обрушивая выстроенную стену из подушек, пока я не увидела её вздрагивающую спину.
Я залезла на кровать, подползла ближе, обняла Катерину. Она продолжала плакать, теперь уже горько, безутешно. Я положила руку ей на голову и начала аккуратно гладить её по волосам. Каждое мое прикосновение вызывало в малышке новый приступ слез.
– Катя, Катенька, Катюша, – убаюкивала я её, – зачем же ты так? А если бы тебя поймали? Исключили бы без права вернуться… Наследная герцогиня ворует из теплиц… Что скажет твой папенька? Что сказала бы маменька? – шептала я ей.
Девочка слушала меня и паузы между всхлипами стали длиннее. На последнем моем вопросе она глубоко вдохнула, резко развернулась ко мне и посмотрела на меня своими изумрудными глазами.
– Мама бы похвалила, – прогнусавила она в опухший от слез носик, – ведь я без злого умысла, не для себя.
– А для кого же? – ласково спросила я.