Снова вспышка света. На этот раз потолок высокий, но всё равно давит на грудь, будто падает, раздавит вот-вот. Перед глазами всё кружится в жутком вихре, тошнота подкатывает к горлу, и кто-то помогает перевернуться на бок, умоляя быть осторожнее. Очень знакомый голос, от него теплее становится. Я пытаюсь рассмотреть своего помощника, но слишком плохо. Только детали могу выхватить, но их слишком мало, чтобы сложить целую картину.
– Ты ангел? – спрашиваю, облизывая пересохшие губы, щурюсь, вглядываюсь в белое пятно, принимающее зыбкие контуры человека. – Если ты ангел, приведи мне Тину, тогда я поверю в бога.
– Спи, Раевский, – горячее дыхание щекочет щёку.
– Тина, – улыбаюсь, срывая с губ запёкшиеся кровавые корки. – Ты пришла.
Мне надо коснуться её, нужно понять, что ей ничего не сделали. Я должен убедиться, что до Тины никто не успел добраться. Но слабость разрыхляет суставы, обездвиживает. Делает меня тяжёлым и неповоротливым.
– Спи, Кир, пожалуйста.
– Я тебя защитил, – вырываю рваные слова, царапаю горло.
– Кир… не думай ни о чём. Я рядом, Раевский, просто спи уже наконец!
Я почти ничего не чувствую, кроме горячей ладошки на своей руке. Тёплая, она меня успокаивает. Где нахожу в себе силы, но переплетаю наши пальцы, сжимаю слабо, а Тина гладит меня по плечу и тихонько что-то бормочет.
– Ты – лучше всякого обезбола, – выдавливаю из себя прежде, чем снова вывалиться за грань реальности.
“Ты – лучше всякого обезбола”, – даже спустя несколько часов я слышу хриплый болезненный голос, он шелестит в голове, не оставляет в покое.
Я смотрю на спящего Кирилла, прислушиваюсь к своим эмоциям. Не перестаю гладить его покрытую мурашками руку, она горячая, и это меня беспокоит настолько, что зову врача.
– Он горит, – говорю полноватому лысеющему мужчине в белом халате, а он, резвый и прыткий для своей комплекции, мчится в палату Кирилла. Будто ураган внутрь врывается, меня оттесняя, и в комнате вдруг становится тесно и душно.
Чувствую себя лишней, хотя имею полное право тут находиться. Но время передать заботу о муже специалистам, а не под ногами путаться.
Обнимаю себя за плечи, выхожу в коридор. Там охрана и Маша, бледная и сосредоточенная, прямая и полная достоинства. Она смотрит в одну точку, а будто бы вглубь себя. Что там видит эта стойкая одинокая женщина? О чём думает? Какие картинки мелькают перед глазами? Не знаю, но кажется, внутри Маши слишком много тяжёлых секретов и незаживающих ран.
Может быть, она снова переживает тот самый страшный для каждой матери момент, когда твой ребёнок умирает, а ты ничем не можешь помочь, ничего с этим сделать? И остаётся только принимать новую уродливую реальность и попытаться не сойти с ума.
За всё время, что мы в больнице, Маша ни одного слова не сказала, только губы почти в кровь искусала. Обычно тонкие и бледные, они покраснели и распухли, а под глазами залегли глубокие синие тени.
– Эта ночь – решающая, – говорит врач и вытирает лоб большим платком. Возле Кирилла суетятся медсёстры, что-то поправляют, ставят капельницы, проверяют пульс и давление, а я стою в дверном проёме, смотрю на их чёткие и выверенные движения, не могу дышать. Тяжёло и больно.
Не оставляй меня, Раевский. Живи.
Ты прости, я эгоистка, но я обычная и живая и мне очень страшно. Страшно остаться без тебя.
Врач уходит, я смотрю ему в спину, на опущенные покатые плечи.
Чуть дальше по коридору ещё одна палата. В ней лежит Игорь, и пусть он не в таком состоянии, как Кирилл, но ему тоже перепало.
– Я сейчас, – говорю Маше, но она будто бы не слышит. Погружённая в свой мир, никуда из него выбираться не хочет.
Мне тяжело на неё смотреть. Самое ужасное – я не знаю, как ей помочь, что сделать, чтобы Маша вынырнула наконец из своего состояния. Её боль осязаемая и плотная. Наслаивается на мою, множится и давит на плечи и грудь тяжёлым камнем.
Держу халат, чтобы не слетел от быстрой ходьбы, иду к палате Игоря. Возле неё никого, я осторожно стучу, получаю в ответ хриплое “войдите” и распахиваю дверь. Просовываю голову, улыбаюсь, а Игорь ёрзает на кровати и удивлённо таращится на меня, не моргая.
– Прости, я без гостинцев.
Игорь сглатывает, смотрит на меня, сощурившись, а я прохожу в палату.
– Я просто пришла сказать тебе спасибо, – улыбаюсь и прикрываю за собой дверь.
– Это моя работа, – пожимает плечами и морщится.
– Всего лишь работа? Мне кажется, тут что-то немного большее. Дружба, может быть? Привязанность?
Я присаживаюсь на край стула, чинно складываю руки на коленях, смотрю на боевого товарища своего мужа. У него на лице царапины и гематомы, но выглядит он в разы лучше Кирилла.
– Ты ведь намного большее для него, чем начальник СБ. Ты же знаешь об этом?
Игорь сглатывает – я вижу, как дёргается его кадык под пробивающейся на шее щетиной. Молчит, думает. Сейчас он не похож на бездушного робота, одна функция которого – обеспечивать безопасность любого вверенного ему объекта, будь то Кирилл, его случайная жена или дом.
