В моём доме выбиты взрывной волной окна и сломан забор, и вообще, ещё час назад ухоженный двор выглядит, как съёмочная площадка третьесортного боевика. Вот только кровь настоящая.
Меня ослепляет злоба, и я впервые с начала этой истории слетаю с катушек. Не могу остановиться, когда Алиев так близко.
– Кир, успокойся! – Игорь пытается скрутить меня, но я сильнее. Во мне так много ярости, что ею можно, как тараном, толстые стены пробивать. Похрен на заливающую глаза кровь, на сломанные в который раз рёбра, на недостаток кислорода в лёгких и адскую боль в шее. Я должен добить этого подонка.
Он влез на мою территорию. Как радиоактивный таракан пролез в щель и отравил всё, что мог: разрушил мой дом, подселил ко мне крысу, едва не искалечил мою жену.
Алиев валяется на земле, я бью его ногой в живот, а Игорь накидывается сзади, хрипит мне в ухо – ему тоже здорово досталось, у него почти не осталось сил ещё и со мной бороться, но он упорный.
– Ты убьёшь его! Тебя загребут, Кир! – меня не волнуют его слова, мне плевать, какую цену нужно будет заплатить за смерть этого подонка.
Подонка, который валяется на земле и хохочет, отплёвывая кровь.
– Слушай друга, Раевский. Тебя закроют навсегда, – издевается, и я вдруг понимаю, что с каждым моим ударом я всё больше становлюсь похожим на своего бесноватого отца. – Даже если грохнешь меня, я всё равно выиграю!
– Ты мудак, – меня снова накрывает. Есть лишь пелена перед глазами, мутная, похожая на воды гнилого болота, и злость.
– Не-е-ет, – Рустам пытается перевернуться на бок, но Игорь добавляет ему синяков и гематом на рёбрах. Алиев кашляет, а чёрные волосы липнут к потному лбу, глаза закрывают. – Это вы с Архиповым мудаки. Тинка моя должна была быть! И бабки Архипова – мои. Отец к Егорычу ходил, сватал Тину, но старый хрыч не дал. Сволочь! Несправедливо, блять! Тебе и так всё достаётся, дерьма ты кусок.
Он выплёвывает слова, задыхаясь, держится за живот, пытается отползти подальше.
– Я всё равно всё заберу у тебя, Раевский. Обломаю твои зубы, мразь.
Из уголка его губ стекает струйка кровь, Рустам растирает её по подбородку, окрашивает алым. Он даже не закрывается.
– Мои люди выследили твою жену, – добивает, рождая новую вспышку ярости. – Её на круг пустят, утырок ты.
– Кир, – орёт Игорь, мой личный цербер и здравый смысл.
– Врёшь, сука, – захлёбываюсь чем-то похожим на животный ужас.
– Самый умный? – Рустам бросает попытки подняться, глаза закрывает, но нести чушь не перестаёт, превращая меня в чудовище. – Хрена тебе, Раевский! Меня всё равно отпустят, а ты будешь жить с мыслью, что твою хорошенькую жёнушку выебут и выбросят. О-о-о, у моих парней богатая фантазия. Разогретую девчонку, для меня прожарят.
Меня отбрасывает назад. Заваливаюсь на бок, Игорь подхватывает под мышки, утаскивает подальше от греха и от Алиева. Демон он, урод.
Рустам валяется на спине, громко смеясь, а по улице уже едут машины с мигалками. Скоро мой двор заполнят толпы народу в погонах и белых халатах.
Начнётся пиздец, но плевать.
Я даже не хочу считать, сколько людей сегодня полегло с обеих сторон. Только моих больше десятка, Рустамовых никто не считал. Меня вырубает – слишком больно. Адреналин стихает, приходит боль, и её так много, что не могу справиться.
В голове пульсирует, её раскалывает на части, череп трещит, но от слов Рустама ещё хуже. Как это?..
– Игорь, её не могли найти! Не могли! Я её спрятал…
– Держись, Кир, – глухой голос Игоря – единственная соломинка, за которую ещё пытаюсь удержаться, но получается всё хуже.
Темнота вышибает дух, кромешная и холодная, следом яркая вспышка света. Меня куда-то везут, на поворотах трясёт. С трудом размыкаю тяжёлые веки, вижу светлый потолок – карета скорой помощи. Вокруг люди, чужие руки, запах, гомон голосов.
Я не хочу чувствовать боль. Дайте мне грёбаную таблетку! Помогите уснуть! Но ни один из уколов не способен меня вырубить. Хоть бы несколько часов провести в забытьи, заснуть и ничего не чувствовать.
Неужели так сложно подобрать нормальный сильный препарат, благодаря которому меня перестанет плющить и на части рвать?!
Чужие руки на моём теле, как горячий металл, мучают. Меня держат, что-то орут в лицо, но я не понимаю ни одного слова. Ощущаю только запах чужой крови, – или всё-таки моей собственной? – и ничего не помогает от него избавиться. А ещё я оглох от взрывов – даже спустя время их слышу.
Рвусь куда-то, матерюсь. Мне нужно свалить из этой долбанной больницы и добраться до Алиева. Он должен сдохнуть, а дальше хоть на эшафот.
– Держите его крепко, вырвется!
– Где моя жена?! Найдите её, я должен… мне надо. Найдите!
– У-у-у, сильный какой…
– Он двинулся, точно вам говорю.
Это всё обо мне, и я снова хочу наорать на невидимых болтунов, отпихнуть всех разом, чтобы не смели прикасаться, но сил во мне всё меньше.
Боль становится тише, её градус постепенно снижается. Меня засасывает в воронку, на дне которой тьма. Я лечу вниз, безмолвно ору, но, приземлившись в страшном и пустом «нигде», вырубаюсь.
Наконец-то.
