– Итак, еще в мае, за два с половиной месяца до убийства, Елисеева Гену-цыгана, отпрыска «истинной сельской советской, пусть и нищей интеллигенции, исполненной идеалов шестидесятников», превратившегося в провинциального буржуа, атаковала череда невзгод и проблем: он приближался к финалу в скандальном разводе с молодой женой, встречался с любовницей Ариадной Счастливцевой, конфликтовал из-за бизнеса с Тиграном, одновременно ссорился и с Восьмибратовым, не желая продавать тому ферму по заниженной цене, и не просто поругался, а подрался с Евдохой из-за ее доноса. На мужика обрушилась лавина! В мае разъяренная Евдоха приобрела травмат и тренировалась в стрельбе резиновыми пулями по банкам, но метила на фотке в Елисеева. Пуля, найденная нами в стене дома на Круче, не резиновая, настоящая. А у Евдохи в запасе имелось больше двух месяцев на поиск оружейного мастера и переделку ствола в боевой. Одновременно с этими событиями Аксинья дважды покушалась на жизнь супружника: дома с кухонным ножом и незадолго до убийства Елисеева – у гостевого дома на ферме. Струсивший Елисеев якобы для защиты нервного и впечатлительного сына слинял вместе с ним в дом своего беззаботного пионерского детства. В чем был: почти нагой, сирый и убогий – почесал мужик, местный воротила и капиталист, с мальчишкой под мышкой. Даже без туалетной бумаги. Правда, на дорогой своей тачке – джипе «Чероки»… Посидели они с Серафимом в доме ведьмы, поскучали, Серафим – истинное дитя природы – в те почти сказочные времена справлял естественные надобности на деревенский манер в дощатом скворечнике над Окой, распахнув дверку настежь, выглядывая оттуда в большой грозный мир, и подтирался, по его собственному признанию, лопухами. То есть голимой органикой.
– Гек! – Катя не желала смеяться, но не сдержалась.
– «Спокойствие, только спокойствие». Да, дело – жесть. Но не повод нам раскисать и падать духом. – Гектор теперь сам откровенно любовался порозовевшей от ходьбы, оживленной Катей. – Чистые же факты тебе излагаю. Надоело ли папаше отсутствие привычного комфорта, или же по иной причине: допустим, кто-то Елисееву звякнул на Кручу и назначил стрелку у супермаркета… например, Ариадна, но они с сынком сели в свой джип и вернулись в большой мир на короткое время. Бабуля Рая засекла своего Гену-аманта с Ариадной на парковке. История самой бабули Раи противоречива и неоднозначна. Она ревновала Гену и к дочке, и к любовнице… Правда, с разрыва их отношений минуло одиннадцать лет тогда, внук уже подрос. Но сердце женщины – загадка. – Гектор с непередаваемой миной глянул на Катю. – Чувства, испытанные бабой Раей, завидевшей ветреного любовника с молодой пассией… Плюс? Минус? Ноль? А ее дочура Аксинья? Ты правильно ее по полочкам разложила: вроде бы ревнивая алкоголичка, фанатично влюбленная в престарелого мужа, а на самом деле расчетливая проныра, разнюхивающая детали про его пошатнувшийся бизнес, долги компаньону, вклады в столичных банках и недвижимость.
– Ты еще одно «событие накануне» не назвал, Гек, – напомнила Катя. – Тетку, Светлану Жемчужную, и ее… ауру.
– Точно. Кроме камнепада кукуйских передряг довеском Елисеева оглушила открытая его другом Тиграном правда или неправда насчет тайного московского романа его цыганской кузины с юным Тимуром и острые, болезненные подозрения о причинах его внезапной гибели. Жажда мести и разборок с кузиной… Меня крайне интересует психологическое состояние самого Елисеева в те месяцы. Мужик был на пределе… Побег на Кручу – не блажь, но акт спасения. Он шагнул за Рубикон, вырвался из порочного круга, забрав Серафима с собой. Оставив дрязги, бизнес, партнера, жену, дома, ферму, фабрику, цех… Схватил в охапку лишь сына, единственное свое сокровище, утешение на склоне лет.
Катя внимательно слушала мужа. Гектор открывал для нее удивительную, оригинальную сторону «фрески».
– Анализируешь подобно писателю, а не детективу, скованному рамками дознания, – заметила она. – Я многому у тебя учусь, Гек. Но и в плане творчества тоже теперь… Надо же, мне и в голову не пришло настолько глубоко и точно проанализировать жизненную ситуацию самого Елисеева. А ведь жертва в книге – всегда один из главных персонажей.
