Игорь Тукановский мог по праву гордиться собой. Пересиливая своё естество, он, вырядившись в неудобный костюм в необычайно жаркий для зимы день, был вежлив, учтив и самое главное молчалив уже третий кабинет подряд. Причём не абы какие кабинеты — не первые попавшиеся на его пути, а кабинеты в месте потенциальной работы. Разумеется, это не было просто испытанием на усидчивость и ожидание. Как и в прошлые разы ему задавали вопросы, большая часть из которых, мягко выражаясь, не выдерживала критики.
И всё же Игорь стоически на них отвечал. По возможности кратко. Очень хорошо осознавал, что даже одно лишнее слово может понести его куда-то не туда.
— У вас глаз дёргается.
В третьем кабинете находился человек, даже беглый взгляд на которого позволял понять, что это — не только возможный непосредственный начальник Игоря Тукановского, но и тот ещё «любитель» собеседований. Даром, что он пришёл сюда не в заляпанной кровью одежде, но тем не менее это однозначно была рабочая одежда.
— Кофе, — объяснил Игорь, за последний месяц не выпивший ни чашки оного, но искренне полагавший, что кофеин из организма не так быстро выводится.
Этот ответ явно не впечатлил собеседника, но тот не стал заострять на маленькой детали внимание.
— Что-то можете сказать о себе помимо написанного?
— Трудолюбив.
— Да, тут есть такое слово, хм.
Потенциальный начальник пребывал в заметной растерянности. В нём словно бы боролись две противоположности. Одна оперировала информацией на твёрдом носителе — это было заметно по частым взглядам в резюме. Другая пыталась основываться на личном впечатлении о человеке перед собой и интуиции. Как это ни странно, победила вторая.
— Знаете, наверное, вы нам не очень подходите. Резюме хорошее. Отличное, я бы сказал. Но у нас тут дружный, сплочённый коллектив. Мы все общаемся вне работы, на рыбалку ездим весной, а осенью по грибы. В «Хроники» играем, конечно же. Поэтому, поймите меня правильно, вы не впишетесь характером.
И тут Игоря Тукановского прорвало. Потеряв нить беседы где-то на части «у нас тут» и не дослушав, что там дальше, он подхватился и, преисполненный эмоциями, прокричал:
— Да ёпт твою…
Сама «речь» заняла добрых минуты три — именно столько всего скопилось у Игоря на душе за весь долгий путь до этого кабинета. В конце концов успокоившись, он виновато улыбнулся, слегка кивнул уже не потенциальному начальнику и попрощался.
— Постойте, — полетело ему в след. — Хе. Как вы сказали? Мне очень понравилось, хм — «претенциозные нормы взаимообмана лицемеров», так? Хе-хе. Хорошо звучит! Присядьте-присядьте, Игорь. Кажется, наш разговор только начинается…
— И тебя по итогу действительно взяли? — уточнила Калита.
— На испытательный срок, плюс там ещё кое-какие нюансы по специальности, но да, со следующей недели или когда-то там я вновь врач. — С невероятной гордостью Тукан добавил: — А всё потому, что я не подстраивался под кого-то, а был самим собой!
— Дурак, — вмешалась Фиона. — У тебя получилось быть самим собой, потому что ты до этого притворялся, скажем так, кем-то другим.
Ответить крестоносцу не позволили. Началось то, ради чего они все собрались посреди Гадюкина.
— Ну как? — забив последний, торжественный гвоздь и поворачиваясь к зрителям, спросил Оулле.
При этом нельзя было сказать, что его так уж распирало от желания услышать оценочное суждение. Скорее наоборот — лицо рахетийца так и говорило: «Ну зачем из этого устраивать невесть что, где меня ещё и ругать будут⁈»
Строго говоря, строение за его спиной не то чтобы остро нуждалось в ещё одном гвозде. Торжественном и не очень. Постройка, как и все предыдущие творения рахетийца на поприще жилищного строительства, вообще в них не нуждалась. Так как на деле представляла из себя скорее вариацию на тему этакого конструктора, в котором разные детали соединялись и держались за счёт хитрой системы выемок и выступов. Поэтому торжественный гвоздь если и нужен был для чего-то, то лишь в качестве вешалки.
В остальном же это была очередная землянка, но теперь, если так можно выразиться, двухэтажная. При желании можно было сделать и выше, но даже в текущем виде строение не производило впечатление особой надёжности. На ветру оно, конечно, не покачивалось, однако, например, торжественный гвоздь Оулле забивал не только осторожно и аккуратно, но и так, чтобы сильно не давить на стену своим весом.
Отдельного упоминания заслуживала дверь. Которая больше всего напоминала по сути затычку или пробку. Её нельзя было отворить из-за отсутствия петель. Её требовалось вынимать из проема и убирать в сторону — только так можно было попасть внутрь или выйти наружу. Причём вернуть «дверь» на место оказывалось куда сложнее — требовалось приложить заметное усилие.
Собравшаяся публика вяло поаплодировала. Сильнее всех старался стучать костями Данилыч, и этот звук напоминал, будто кто-то решил поиграть во что-то азартное и готическое. Причину такой радости понять было несложно — жить в этом строении предстояло совсем не ему.
