(2, 74, 142) Мой отец рассказывал мне, как частично по желанию отца, частично по собственной воле он заучил двести касыд Абу Таммама и аль-Бухтури в добавление к касыдам других современных и древних поэтов. Мой отец и наши шейхи в Сирии говорили, что человек, который знает наизусть сорок касыд поэтов племени тайй Абу Таммама и аль-Бухтури и не может сочинять стихи, — просто осел в человечьей шкуре. “Я, — говорил он, — начал сочинять стихи, когда мне еще не было двадцати лет”.
(3, 29, 44) Вот что рассказал мне Абу Мухаммад Абдаллах ибн Ахмад ибн Дассах со слов Абу-ль-Хусайна Ахмада ибн аль-Хасана ибн аль-Мусанны:
— Абу-ль-Айна, — говорил он, — прибыл в Басру спустя некоторое время после 280 года[48]. До того он долго отсутствовал, находясь на службе у халифов и вазиров в Самарре. В то время знатоком хадисов, преданий, арабского языка и грамматики в Басре был Абу Халифа. А Мухаммад ибн Джафар ибн Бассам был кади города. Он обладал большими познаниями в литературе, языке и поэзии.
— Я, — сказал Абу-ль-Хусайн, — постоянно был при нем и не отходил от него, изучая фикх под его руководством. Он был первым человеком, который отнесся ко мне по-дружески и продвигал меня. Он сказал мне: “Абу-ль-Хусайн, прибыл Абу-ль-Айна, и я хочу устроить его встречу с Абу Халифой, чтобы увидеть, кого из них следует предпочесть”. Я взялся устроить это.
Я отправился к Абу-ль-Айне и получил от него обещание прийти в дом Ибн Бассама. Такое же обещание я получил и от Абу Халифы. Так они встретились. Абу-ль-Айна начал пересказывать истории, слышанные им от аль-Асмаи, и рассказывать о своих беседах с аль-Мутаваккилем, Ибн Аби Дуадом и другими известными людьми, в том числе и с поэтами. Абу Халифа молчал и даже не пытался состязаться с ним. А мы прославляли и восхваляли Абу-ль-Айну. “Кади, — сказал он, — я не забываю ничего из того, что старался запомнить еще сорок лет назад”.
(1, 38, 89) Вот что рассказывал мне Абу-ль-Касим аль-Хасан ибн Бишр аль-Амиди — катиб при судьях из рода Абд аль-Вахида в Басре, превосходный поэт, знаток поэзии, которую он помнил наизусть, декламировал и разбирал в своих сочинениях, — со слов Абу Исхака аз-Заджжаджа:
— Однажды, — говорил он, — когда мы сидели у аль-Касима ибн Убайдаллаха, который в то время был вазиром, его рабыня Бида спела такую песню:
Она пела очень красиво, вызывая восхищение аль-Касима, которому нравились и ее искусство, и в особенности слова песни.
Тогда Бида сказала: “Мой господин, у этих стихов своя история, и она еще прекраснее, чем сами стихи”. Он спросил, какова эта история. Бида ответила, что эта история произошла с кади Абу Хазимом.
— Это, — сказал аз-Заджжадж, — удивило нас, поскольку мы знали о богобоязненности Абу Хазима, об исключительной строгости его нрава и о том, сколь ненавистны ему всякие вольности. Вазир уговорил меня отправиться на следующее утро к Абу Хазиму и спросить его о происхождении этих стихов.
— Я, — сказал аз-Заджжадж,— пришел к Абу Хазиму рано утром и дождался, когда он освободился. С ним остался только один человек, одетый как кади, в высокой шапке.
Тогда я сказал, что хотел бы поговорить с кади наедине. Абу Хазим ответил, что я могу продолжать, поскольку у него нет тайн от человека, который остался с ним. Я рассказал ему о песне и спросил о стихах и о том, как они возникли. Он улыбнулся и сказал: “Эти стихи я сочинил в юности о матери этого юноши — и указал на сидевшего в комнате кади, который, по-видимому, был его сыном. — Я любил ее, и она, хоть и была моей рабыней, царила в моем сердце. Вот уже много лет, как со мной такого не бывает, и я давно уже не сочиняю стихов. Я прошу у Аллаха прощения за мое прошлое”. Юноша хранил молчание и так устыдился, что весь покрылся испариной.
Я вернулся к аль-Касиму и рассказал ему обо всем. Смущение молодого человека его позабавило, и он сказал:
“Мы всегда говорили, что если есть на свете человек, способный избежать любовной страсти, так это аскет Абу Хазим!”
(2, 180, 343) Я слышал от моего отца, как он пошел однажды к Абу-ль-Касиму ибн Бинт Мани, чтобы записать под его диктовку хадисы, но ему сказали, что Абу-ль-Касим ушел по какому-то делу, а было ему в то время около ста лет.
— Мы сели, — рассказывал он, — и стали ждать. Вскоре его принесли в паланкине, сняли, едва живого, и он, наконец, мог отдохнуть. Мы спросили его, какое важное дело побудило его выйти из дома и почему он не поручил его нам. Он ответил, что это не такое дело, которое можно было кому-то поручить. “Я был, — сказал он, — у госпожи Хатиф и слушал ее пение. Ее голос поразил меня!”
Мы очень удивились, узнав, что почтенный шейх, передатчик хадисов, посещает женщину, которая поет под тамбурин.
