Через какое-то время я узнал из достоверного источника, что она еще жива и все еще поет, хоть ей уже семьдесят лет.
Позднее, в 361 году[49], Абу-ль-Хасан ибн аль-Азрак сообщил мне, что она умерла в своем доме, неподалеку от него, в том же году.
(2, 130, 252) Однажды я разговаривал с катибом Абу-ль-Хасаном аль-Ахвази, человеком мудрым, достойным, рассудительным, великодушным, искусным в своем ремесле и достигшим высокого положения — а он занимал важные посты на службе у султана. Он сменил на посту правителя аль-Ахваза Абу Абдаллаха аль-Бариди и стал управлять городом от имени Муизз ад-Даули, когда Абу Абдаллах бежал от эмира. Затем он стал преемником Абу-ль-Касима аль-Бариди на посту правителя Басры, а потом сменил Абу Али ат-Табари и Абу Мухаммада аль-Мухаллаби и стал правителем ахвазской провинции. Затем он был правителем Басры при тюркском военачальнике Субаши аль-Хаджибе аль-Хваризми и исполнял высокую должность при Муизз ад-Дауле, когда Абу Мухаммад аль-Мухаллаби стал вазиром. Он все пережил — и горе, и радость — и имел богатый опыт.
Мы говорили о судьбе и ее превратностях, о том, как друзья отдаляются от человека в тяжелую минуту и как редко встречается настоящая привязанность. А еще мы говорили о слышанных мной изречениях, которые приписывали Абу-ль-Хасану ибн аль-Фурату: “Да благословит Аллах тех, кого я не знаю и кто не знает меня!” и “Я вспомнил все беды, обрушившиеся на меня, и обнаружил, что ни одна из них не исходила от человека, которому я не сделал добра”.
Абу-ль-Хасан сказал:
— Это верно, но это внове и связано с убожеством нашего века, ибо в старые времена люди в большинстве своем оставались верны в дружбе, невзирая на превратности судьбы. А сейчас люди выродились и меньше придерживаются былых представлений о дружбе и обо всем том, что связано с ней. Ныне человек чувствует себя более уверенным в тех, кого не знает, ибо не ожидает от них никакого вреда, но полагает, что от людей знакомых и тех, кого он считает своими друзьями, может произойти всяческое коварство.
А все потому, что люди требуют от своих друзей того, чего сами не делают. Если вы оказываете кому-либо услугу, это обязывает и порождает враждебность. Если вы непрестанно помните о чьих-то одолжениях, это вас порабощает. Если же вы претендуете на взаимность, то враждебность ощущается с еще большей силой и влечет за собой всяческие неприятности. Даже если ваш предполагаемый друг не причиняет вам никакого видимого вреда, вы все же чувствуете себя уязвленными из-за всяких смутных подозрений и недоразумений. Когда ваши отношения переходят грань обычного знакомства, зло произрастает из доверительности и откровенности. Ибо при ближайшем рассмотрении выясняется, что всякая беда исходит от кого-то, кто знает вас и навлекает ее на вас намеренно, пользуясь своей осведомленностью, в то время как у вас меньше оснований ожидать беды от людей, вас не знающих, например от нападающих на вас в пути грабителей, потому что им безразлично, у кого забирать деньги — у вас или у кого-то другого, и так далее. Но даже в этом случае опаснее всего те разбойники, которые располагают сведениями и стремятся ограбить какого-то определенного человека.
Поэтому в наше время я советую человеку разумному заводить как можно меньше знакомств и так называемых друзей, уменьшая таким образом количество врагов, число которых неизбежно возросло бы с умножением числа знакомых и друзей.
Ибн ар-Руми выразил это вкратце так:
(2, 136, 270) Вот что рассказал мне мой отец:
— Один антиохиец по имени Абу Ибрахим — он был моим другом и состоял на службе у моего отца, а потом у меня — страстно увлекался игрой в шахматы, совершая при этом прямо-таки чудеса. Он, бывало, играл с моими рабами, стоя при этом на коленях на земле, опершись на руки, и ничего вокруг не замечал, так что, если кто-нибудь подходил сзади и клал ему на спину подушки, он этого словно не чувствовал, пока не заканчивал игру. Тогда он их сбрасывал и ругал рабов.
К этому отец добавил такую историю:
— Однажды вечером я отправился навестить моего друга, который также увлекался шахматами. Уже наступило время вечерней молитвы, и он попросил меня остаться у него, чтобы мы могли поиграть в шахматы и поговорить. Я отказался. Тогда он предложил сначала помолиться, а потом сыграть партию-другую до ночной молитвы.
Мы помолились, а потом он принес лампу и мы начали игру и так ею увлеклись, что не заметили, как прошла ночь, пока не почувствовали себя крайне усталыми. В это время мы услыхали призыв на молитву. Я сказал ему: “Призывают на молитву, мне пора идти”.
