С карточки на нее смотрела прелестная молодая женщина с рыжими волосами и зелеными глазами, с подживающими кровоподтеками на лице и лубками на пальце левой руки. Этой рукой она придерживала младенца — великолепного малыша с глазами кельтской синевы, прижимавшегося щекой к ее щеке.
Рорк и его мать.
— Я ничем не мог ей помочь, и тут уж ничего не поделаешь. Она умерла раньше, чем я сумел сохранить в памяти ее лицо. Даже этого я не мог ей дать.
— Я знаю, тебя это мучает.
— Да не в этом дело! Они знали о нем. ОБР, Интерпол, мировые разведки. Им все было известно о Патрике Рорке задолго до того, как он съездил в Даллас на встречу с Ричардом Троем. Но вот она — женщина, которая произвела меня на свет, женщина, которую он убил и выбросил, — не заслужила даже сноски в собранных ими досье. Для них она ничего не значила. Точно так же, как и маленькая беспомощная девочка в Далласе.
Еве было больно за него, за себя, за юную женщину, которой она никогда не знала.
— Ты не мог ее спасти, и об этом я глубоко сожалею. Ты не мог спасти и меня, но об этом я ничуть не жалею. Я умею сама за себя постоять. Но я не стану с тобой об этом спорить, потому что спор ни к чему не приведет. А теперь пойдем, у нас обоих много работы. — Ева поставила карточку на стол. — Зря ты ее прячешь. Она была красавицей.
Но когда Ева вышла из комнаты, Рорк спрятал фотографию. Ему все еще было слишком больно на нее смотреть.
Весь день они старались держаться подальше друг от друга, работали допоздна каждый в своем кабинете, легли спать каждый на своем краю широчайшей кровати, разделенные пространством гладкой, туго натянутой простыни величиной с городскую площадь. И ни один из них не предпринял попытки пересечь эту площадь. Утром они встали, делая вид, что ничего не происходит. Осторожно обходя друг друга стороной, оба двигались как по минному полю.
Ева знала, что Рива и Токимото уже в доме, но предоставила Финн заниматься ими, а сама закрылась у себя в кабинете, как в бункере, ожидая возвращения Пибоди и Макнаба.
Она смогла надолго сосредоточиться на текущей работе: провела вероятностные тесты, потом принялась перебирать известные ей данные, создавая новые версии. Она изучала фотографии на доске, восстанавливала в уме картину преступления, уточняла мотивы, сравнивала методы, пытаясь составить целостную картину. И вроде бы у нее что-то получалось, картина выстраивалась.
Но стоило ей сгруппировать факты в ином порядке, и стройная картина менялась до неузнаваемости. А главное, стоило ей отвлечься хоть на минуту, как в уме возникала совсем иная картина: она и Рорк на противоположных концах бездонной пропасти.
Ей было невыносимо такое смешение личной жизни с работой. Она ненавидела себя за то, что непрошеные мысли сами собой лезли в голову, когда ей надо было сосредоточиться на расследовании.
«Что, собственно, такого произошло? — спрашивала себя Ева, входя в кухню за новой, уже бессчетной чашкой кофе. — Что меня так расстроило? Неужели все дело только в том, что Рорк хочет разыскать какого-то агента ОБР, мне даже незнакомого, и пустить ему кровь?»
Они были в ссоре, хотя и не кричали друг на друга, не швырялись вещами, не хлопали дверьми. Скандала не было, и тем не менее они были в ссоре.
Брачные игры! Ева уже в достаточной мере овладела умением в них играть. Почему же теперь она не знала, что ей делать?
Они были в ссоре, потому что в его душе, подобно тигру, запертому в клетке, затаился гнев из-за того, что с ней сделали, когда она была ребенком. И на это накладывался гнев из-за того, что случилось с его матерью. Грубая жестокость, насилие, пренебрежение, забвение. Бог свидетель, они оба прошли через это и выжили. Почему же они не могут жить с этим дальше? Потому что сидящий в клетке тигр оттачивал зубы и когти…
Ева прошла через кухонную дверь на балкон и остановилась. Ее мучило удушье. Хотелось просто глотнуть свежего воздуха.
Как же она сама с этим жила? Работала. Да, иногда она пряталась за своей работой, доводила себя до изнеможения, до полного истощения, но она жить не могла без того, что давала ей работа: и сам процесс, и результат. Ей это было необходимо — не просто постоять над телом жертвы, а постоять за жертву, восстановить справедливость хотя бы в той мере, в какой позволяла система. Порой ее охватывала ненависть к этой системе. То, что удавалось восстановить, не всегда отвечало ее собственным представлениям о справедливости. Но она умела сохранять уважение даже к тому, что вызывало ненависть, и не нарушать установленные правила.
А кошмары? Разве они не были своего рода предохранительным клапаном, подсознательной отдушиной, позволявшей избавиться от страха, боли, унижения? Мира, наверное, могла бы снабдить ее целым ворохом замысловатых психологических терминов, объясняющих все это; Но в конечном счете кошмары оставались своего рода спусковым механизмом, воскрешавшим воспоминания, которые она могла вынести. Она не была вполне уверена, что сможет вынести все, что вспомнится, но старалась держаться.
