Я пытался стереть образ Анны, заполнить пустоту в душе. Я думал у меня это вышло. Какой же я был глупец! Я окончательно понял это только когда увидел, как Гамлет замахнулся, и она рухнула к его ногам.
Мир перестал существовать.
Я видел только маленькую девочку, без чувств лежащую у обочины дороги. И без того бледная прозрачная кожа стала еще белее, руки безвольно раскинуты. Кепку от удара отнесло в сторону, волосы растрепались и смешались с дорожной пылью.
Такую ярость, выжигающую все мои внутренности, я не испытывал никогда. Отчаяние. Ненависть. Казалось, меня сейчас разорвет. Я не чувствовал боли, когда меня скрутили, не чувствовал боли, когда пинали и секли, хотя и видел, что истекаю кровью. Не почувствовал ничего, когда облили соленой водой, чтобы раны не воспалились.
–Ну, все, кончилась твоя интрижка, – зло процедил Гамлет, зашвыривая меня обессиленного в кузов машины, – вместе и поедете на тот свет.
Я еле приподнялся на руках, и пока не захлопнули дверцу кузова при свете уличного фонаря, стоявшего перед домом дяди, увидел ее, лежащую рядом, бездвижную, с мешком на голове.
– Только она в свой рай, а ты в свой,– посмеиваясь, закончил он и захлопнул дверь. Я оказался в полной темноте. С телом любимой девушки рядом.
Она такая хрупкая и слабая. Одного удара этого мерзавца хватило, чтобы лишить ее жизни. Меня обливало кислотой изнутри. Боль была такая, что я желал лишь одного – смерти для себя. Чтобы больше не чувствовать эту выжигающую пустыню внутри себя. А потом появилось другое желание. Такое же сильное, как и первое, даже сильнее. Желание убить, огромное, всепоглощающее. Хочу убить этих тварей. Нет – убивать. Медленно, мучительно. Чтобы они кричали и молили о пощаде. Чтобы умоляли о том, чтобы я прекратил их страдания.
–Да не помрет он, успокойся, – услышал я голос моего кровного врага за дверью машины, – А вот девчонка даже не знаю. Может и выживет.
Так она еще жива? Моя Анна. Жива. И лежит совсем близко. Я собрал последние силы и подполз. Ползти было всего ничего, может, полметра, но для меня избитого, измученного душевными и физическими страданиями, да еще в темноте, казалось почти невыполнимым. Она была без сознания, но дышала. Это вселило надежду и придало сил. Я даже нащупал стенку и потихоньку приподнялся, сел. Только бы она выжила, только бы она выжила. О, великий Аллах, прошу Тебя!
Я так обрадовался, что даже боль отступила. Правда, только душевная. Зато физическую я начал потихоньку ощущать все четче. Мотор грузовика затарахтел и мы поехали. Сначала было терпимо, потом машина стала дрожать, подпрыгивать и раскачиваться. Я заволновался, вдруг ей повредит такая тряска? Я даже этот грязный мешок боюсь стащить с нее, вдруг ей станет хуже, если я дотронусь. Так мы и ехали. И вдруг очередной толчок и я услышал еле различимый в грохоте мотора, стон. Мне показалось, она пошевелилась. А потом снова стон, и она пришла в себя.
Хотя мы угодили в опасную историю, меня к тому же крепко побили, а ее стукнули по голове, эти часы, проведенные с ней, были самыми счастливыми в моей жизни.
Какое счастье было ощущать ее так близко, слышать, как она дышит, прикасаться к ней. Тепло, идущее от нее, проникало насквозь, даже сейчас я все еще чувствовал его на своих коленях, на животе. Я осторожно гладил ее волосы, руки, не смея даже дышать. Это было мучительно и так прекрасно. Что со мной, почему я не могу просто протянуть руку и взять то, что она предлагает. Почему так боюсь ответить на ее чувство? Да, теперь я женат. Но где я был все это время. Почему не приехал, почему не разобрался? Почему не поговорил с ней откровенно? Я и сейчас боюсь ее. Ее или себя? Признайся, что боишься быть счастливым. Боишься, что твои чувства захлестнут тебя с головой, и ты превратишься в безумца, которым управляет лишь его страсть. Боишься, что можешь еще раз вдруг испытать такую же боль, как тогда. Вот откуда вся эта кутерьма. А она не боится. Она хочет этого. А я не даю ей шанса. Отчего я такой трус?
А что она говорила, про мать? Ах, да, ей не сказали, что я приехал. Поверить не могу, что ей так важно было видеть меня. Я думал, она и забыла про меня, подумаешь, приехал на лето мальчишка, ну и что? Мало ли кто приезжает. И о чем я только думал, когда пытался ей признаться? Безответственный подросток. А я-то считал себя тогда взрослым, рассудительным. И даже забыл про то, что смотреть на посторонних женщин с любовью – харам. Да я просто не встречал раньше посторонних, неверных. И тем более не любил.
