“И воззовёт ко Мне, и услышу его” – бабушкины слова врезались в память, как гвозди в икону. Телефон дрожит в руке, как живой. Страх – липкий, как кровь на ринге. Не такой, как перед боем. Там всё просто: удар или умереть. Здесь – неизвестно.
Гудки. Один. Второй. “Але, я вас слушаю… вы здесь?” – голос в трубке резкий, как удар бича. Сердце пропускает удар. Славик, не смей! – шепчет память деда. Но поздно.
– Але, нах, да-да, я здесь, – голос дрожит, как тогда, в церкви, когда впервые признался отцу Сергию в воровстве. Рука сжимает крест под майкой. “Хуелог” – слово жжёт язык, как проклятие.
– Х-хорошо. Я вас поняла. Как раз в среду в три часа есть свободное окошко…
“Окошко”. Как в детдоме, где мы ждали усыновления. Никто не пришёл.
– А… да, – выдыхаю, чувствуя, как пот стекает по спине.
– Замечательно! Как мне вас записать? Скажите пожалуйста своё ФИО.
– Свят… ослав, нах, Петров Игнатьевич… – имя царапает горло, как исповедь. “Святослав” – “слава святых”. Смех Серафима в ухе: “Святой, ты ли это?”
– Я вас поняла! Будем ждать вас в среду в три часа дня, Святослав Игнатьевич.
Трубка замолкает. Руки трясутся, как после боя с Михой Кобелем. Только тогда болели кулаки. Сейчас – душа. “Бог поможет”, – шепчу, но крест холодит грудь.
Визитка занимает свое законное место в книге между “57” и “58” страницей.
Сажусь на диван. Телефон падает на пол. Среда. Три часа. Как приговор. Или шанс. В голове – бабушкин голос: “Славик, не бойся правды”. А в ответ – хриплый смех Алексы. Аминь.
Телефон вибрирует снова. Точка. Одна чёртова точка. Потом текст: “
“И приидет страх на тебя, и мрак, и падет на тя внезапу тьма” – всплывает псалом, пока пальцы судорожно сжимают телефон. Сообщение жжёт экран, как адское пламя. Её сиреневое платье на фото – как кровь на снегу. Боже, за что?
А. Как Авель. Как Ад. Как Алекса.
Фото загружается медленно, как тогда в машине, когда она пыталась бежать. Сиреневое платье. Улыбка. Она жива? Нет. Я видел, как Серафим… Или это ловушка? Сердце бьётся в такт с криком совести: “Предатель! Убийца!”
***
– Серафим, смотри, что я приготовила! – прозвучал с кухни игривый голос Лены.
Эта ночь выдалась такой тяжелой, что я едва мог оторвать голову от подушки. Постельное белье пропахло дешевыми цитрусовыми духами – запах, от которого обычно сводило скулы, но сейчас мне было все равно. Сладко потянувшись, я крикнул в ответ:
– Милейшая, ваша стряпня настолько яркая, что, кажется, светится в темноте. – Льстил я беззастенчиво, но ей это нравилось. Ей всегда нравилось.
Лена осталась у меня ночевать. После разговора с Маргаритой на душе было так паршиво, что одиночество казалось худшим из наказаний.
Я предполагал, что Лена обидится. И не ошибся: первый звонок она проигнорировала. Но на второй, сдавшись, все же ответила. Полчаса криков – и тут же растаяла, стоило мне редким для себя тоном попросить ее приехать. Оставалось лишь заехать за ней, захватив по пути цветы и вино. “Хочешь извиниться – не экономь. Но и не переборщи” – мое правило.
До сих пор не могу поверить в слова Маргариты. Она якобы слышала, как отец, разговаривая по телефону, жаловался, что Геннадий доводит его. “Позорит семью” – эти слова звучали как приговор. А потом – скандал с Анастасией, нашей горничной, моей няней… Женщиной, которая вырастила меня, пока другие просто присматривали.
Маргарита запечатлела все на камеру телефона. Позже, предъявив мне видео со звуком, она не оставила сомнений в своей правоте. Пришлось сдержать слово – вышло недешево, но уже на следующий день ее приговор сменился на условный срок. “Справедливость требует жертв” – усмехнулся я тогда, подписывая чек.
Все улики указывали на отца: если не на прямое убийство, то на причастность к двум смертям. Еще больше денег ушло на то, чтобы замедлить следствие, где он теперь значился главным подозреваемым. Но я не верил. Не складывалось. Зачем ему предупреждать меня за несколько часов до их гибели, если он и правда виновен? Этот вопрос сводил с ума.
Дни напролет я искал лазейки, пытаясь понять мотивы. Кому выгодны эти смерти, кроме него? Или я просто обманывал себя, отказываясь видеть правду?
Пока я размышлял, Святослав, к моему удивлению, записался к психологу – об этом шепнула секретарша. Еще месяц назад я велел ей запомнить его в лицо и докладывать о каждом его шаге. Странно, что он вообще решился на терапию. Детдомовские привычки обычно не совместимы с душевными излияниями.