– Клавдия, здравствуйте, – прошептал я, постукивая в стекло её сторожки. Не хотел пугать. Она всегда спала чутко, как сова.
– Здравствуй, внучек, – её голос, хриплый от лет, обволок душу, как бабушкин платок. Руки, похожие на сухие ветви, коснулись стекла. – У тебя всё хорошо, Святослав? Имя-то какое благословенное…
“Благословенное?” – горько усмехнулся я. Имя – как насмешка. Святослав. Святой. Слава. А внутри – гниль и кровь. Но Клавдия смотрела так, будто видела меня насквозь. “Исцели, Господи, раны его тайные” – мелькнуло в голове.
– Слава Богу, – соврал я. – Вам помочь?
Она улыбнулась, обнажая редкие зубы:
– Молись, внучек. Бог не любит тех, кто бежит от себя.
– Я как обычно. Свечку за упокой… – протянул я монеты, сжимая их так, что металл впился в ладонь. “Ибо чем человек лучше, нежели скот?”. Мой удел – медяки, как у нищего у храмовых ворот.
Клавдия перебирала копейки дрожащими пальцами, будто перебирала чётки. Вздохнула, глядя на меня с той же жалостью, с какой бабушка смотрела на побитую собаку:
– Не хватает, внучек…
– Это всё, – выдохнул я, опуская взгляд. Пол под ногами качнулся, как тогда в переулке, когда Алекса… “Серебро твоё с тобою будет”. Но где моё серебро? Потрачено на кровь.
– Ладно, – вдруг улыбнулась она, обнажая десны. Монеты звонко щёлкнули в её ладони. – Добавлю.
Свеча легла в мою руку – маленькая, тёплая. “Что воздаст человек за душу свою?”. Хотелось упасть на колени, выкрикнуть правду. Но вместо этого:
– Спасибо… – голос сорвался.
Она кивнула, будто услышала невысказанное. “Милостыня избавляет от смерти”, – шепнула память. Но чья смерть? Её? Или моя?
***
После церкви я брёл, как во сне. Молитва – “светильник на пути”, но сегодня время сгорело, как свеча. Бабушка с дедушкой заставляли меня стоять на коленях до боли, пока иконы плыли перед глазами. “Молись, пока не узришь Бога”, – шипела бабушка. Теперь я молюсь, чтобы не увидеть Его.
Очнулся за два часа до встречи. Путь до “хуелога” – полтора часа, если идти, как паломник. Но зачем спешить? “Всё имеет время”. Время убивать, время лечить. Время гнить в аду.
Здание выглядело как храм Мамоны: золотые вставки, мрамор, будто украденный у рая. “Сребролюбие – корень всех зол”, – подумалось, глядя на коричневую стойку, блестящую, как идол. Люстры слепили, как глаза Серафима в ту ночь.
Внутри пахло ладаном и ложью.
Внутри я задохнулся от блеска. Три кожаных дивана, словно алтари, стояли в центре зала. “И увидел я зверя и царей земных…”. Здесь всё кричало о грехе: мрамор, золото, стойка, похожая на жертвенник. Даже воздух пах грехом и развратом.
Девушка оторвалась от телефона, будто сорвалась с цепи. Юбка – врата рая, блузка – прозрачный покров. “Не укради, не возжелай…”. Я опустил глаза, но память уже нарисовала бабушкины руки, бьющие по щекам за один взгляд на чужую жену.
– Не переживайте, Святослав. Это нормально, – её голос звучал, как колокол в пустой церкви. Она взяла меня под локоть – мягко, как ангел-хранитель. Диван принял тело, но душа осталась стоять, пригвождённая стыдом.
– В-водочки бы, нах… – вырвалось прежде, чем я успел сжать зубы. “Вино веселит сердце человека”, – мелькнуло в голове. Но это не вино. Это – грязь.
Она хихикнула, будто не слышала проклятия. Кофе пахло адом, но я сделал глоток. “Горе вам, пьющие вино в доме Господнем!”. Руки дрожали, пятная брюки.
– Спасибо… – прошептал я, глядя в чашку. Там, на дне, плыло лицо Алексы.
– Альберт будет готов через полчаса. Хотите поболтать? – Ангелина улыбалась, как ангел-искуситель. Её голос звучал, как псалом, но слова пахли серой.
– Пару капель… – выдохнул я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. “Язык твой – огонь, прибежище неправды”. Но вместо молитвы – просьба о яде.
Она подмигнула – будто дьявол в обличье девочки-ангела – и достала бутылку. Коньяк лился в кофе, как кровь Христова в чашу. “Не вкушайте вина, в котором есть сила”. Но сила нужна, чтобы не сойти с ума.
– Держите в секрете, – шепнула она, садясь рядом. Её колено касалось моего.
Мы говорили. Она – о двух высших образованиях, о терминах, которые я зубрил ночами. Я – о книгах, которые “как меч, рассекают невежество”. Но её глаза сияли, как неоновые вывески, и я забыл, где кончается её ум и начинается моя ложь.
– Ангелина… – повторил я её имя, будто молитву. “Имя твоё – как масло благовонное”. Но масло лилось на раны, а не на язык.
Из-за двери вышел Альберт – козлиная бородка, взгляд, как рентген, и усмешка человека, который давно перестал верить в чужие слёзы.
– Святослав, проходите. Серафим рассказал о вашей… – он сделал паузу, будто смакуя слово, – деликатной ситуации.
– Так вы в курсе? – Я напрягся, пальцы впились в подлокотник.
– В общих чертах. – Он пожал плечами, усаживаясь в кресло. – Но не переживайте. Я не священник, чтобы судить, и не коп, чтобы сдавать. Мне платят за то, чтобы я слушал. И да, – он кивнул на коньяк в моём стакане, – иногда помогаю клиентам расслабиться.