Святослава вычеркнул сразу. Слишком туп для шантажа. Или… слишком умён, чтобы казаться тупым? Вспомнились его новые психологические сеансы. Случайно ли он начал копаться в прошлом?
Отец. Холодный, расчетливый, но не самоубийца. Если он захочет меня уничтожить – ударит в спину, а не шантажом. Или это ловушка, чтобы я сам себя разоблачил?
Полицейские. Рискованно. Они первые в списке под подозрением, если всплывет правда. Но если они куплены… Нет. Даже они не настолько безумны.
Остаются Маргарита и родители Алексы.
Маргарита. Женщина, уже убившая Анастасию и Геннадия. Что ей мешает сейчас избавиться от меня?
Родители Алексы. Её отец, с лицом, изрезанным горем, и мать, замкнувшаяся в молчании после похорон. Они не могли… Или могли? Если узнали правду о том, что случилось в ту ночь…
– Нужно. Проверить. Всех, – прошипел я, включая ноутбук. Экран вспыхнул, высвечивая досье: няня, последние переводы, звонки. Пусто. Слишком пусто.
Аромат цитруса вдруг стал едким, как яд. Лена. Она всё ещё может быть связана… Нет. Она любит меня. Или использует любовь, чтобы уничтожить?
Ночь. Глубокая, холодная, мертвая.
Мне снится автомобиль. Чёрный, как грех, рассекающий дорогу, будто адский клинок. Я любил этот сон. Он пах свободой. Но теперь…
Она садится в машину. Длинные волосы – вуаль смерти, фиолетовое платье – саван.
– Нет… прошу… – шепчу я, но губы не слушаются. “И приидет на тебя ужас и трепет, и падет на тя внезапу тьма”. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь.
Мы мчимся. Смеёмся. Пока Серафим не выходит из темноты. Его рука – холодная, как рука бабушкиной иконы – вкладывает мне в ладонь таблетку. “Это рай”, – шепчет он. Но рай горчит пеплом. А потом…
А потом я ломаюсь. Бесповоротно. Навсегда.
Тело девушки в канаве. Мои руки в крови. Её фиолетовое платье цвета синяков. “Кровь Авеля взывает ко Мне от земли”. “Руки ваши полны крови”.
– Иди лечись, ебанутый! – стучат в стену. Соседи. Они не знают, что я уже лечусь. Запись к психологу, алкоголь, молитвы, драки – ничто не смывает горький привкус содеянного с души.
Жена смотрит с ненавистью. Она не знает. Не знает, как я дрожу, вспоминая канаву. Как каждую ночь вижу её глаза. Работа? Ищут замену. “Хрен вам!” Мой стиль боя – детдомовский нож в сердце системы. Моя интуиция – страх, вбитый в позвоночник ударами воспитателей.
Но самое страшное – не сон.
Самое страшное – просыпаться.
Мне стало плевать. Раньше я рычал в ответ, вышибал двери, когда слова задевали за живое. Но это как бить стену – больно только тебе.
“Извините”, – бросил я, даже не глядя. “Ибо что посеет человек, то и пожнёт”. Знаю: через пару часов опять начнётся. Крики, стуки, вой сирен. Обычный день.
Глаза открылись в пустоту. Чайник на плите засвистел, как душа в аду. Оторвал листок календаря: 13 ноября. Среда. Чёрная дата. Сегодня – “хуелог”. “Возложи Господу дела твоя, и замыслы твои совершатся” Ха. Лучше б замыслы оставили меня в покое.
Проснулся, чай налит. Учебник по экономике лежит рядом – теперь не надо будить Валюшеньку, чтобы достать его.
Закладка – страницах “84” и ”85”. “Спрос и предложение”. Читаю, как молитву. Буквы плывут, но зубы сжимаю. “Дорогу осилит идущий”. Или ползущий?
***
Когда соседские будильники взвыли, как грешники в Геенне, я оторвал взгляд от учебника.
“19 страниц. Новый рекорд”, – подумал я, вспоминая бабушкины слова: “В поте лица твоего будешь есть хлеб”. Книга легла на полку – аккуратно, как приношение.
Церковь. Свечка. Холод пронизывает до костей, но тёплые вещи у жены. “Не укради” – всплыло в голове, пока крался мимо её кровати. Скрип половицы – и вот оно:
– Гандон ебаный! Дашь поспать?! – её голос, как ржавая пила.
– И когда ты, пидор, деньги принесёшь? Хуй без соли доедаем! – добавила, не открывая глаз.
Я смотрю на неё по-новому. Когда-то светлая девушка с добрым сердцем в руках… Теперь – “кабан” под сто кило. Засаленные волосы, мешки под глазами, драная фуфайка. Её мечты – сериалы и “светлое будущее”, которое я должен вытащить из грязи. “Муж любит жену, как Христос Церковь” – смеётся внутренний голос. А ещё говорят, ад пуст.
Мои деньги – капли в океане её лени. Но “муж обязан”, “жена следует”. Детдомовский урок, вбитый религиозными молитвами. “Чти отца твоего и мать” – только где они теперь, эти “отец” и “мать”?
Шёл пешком, вдыхая мороз, как последний глоток чистоты. Люди вокруг – серые тени с кофе в руках, спешащие туда. А куда спешу я? “Ибо мы – Его создание, созданы во Христе Иисусе на добрые дела”. Но какие “добрые дела” у того, кто размазал грех по асфальту?
Свеча в руке дрожала, как моя вера. “Искупить вину”. Слова бабушки звучали в голове: “Кровь за кровь, Святослав. Бог всё видит”. Но видит ли Он меня сейчас? Или я – пустое место, как эти люди, которые даже не замечают друг друга?
В церкви пахло воском и старостью. Меня здесь знали. “Свечка за упокой?” – кивали матушки. Они думали, я оплакиваю мать, отца, брата… Если бы они знали, что я пришёл искупить её смерть. “Сокрой меня под сенью Своих крыл” – шептал я, но крылья давно обгорели в аду.