“Блаженны плачущие”, – подумал я, вспоминая её слёзы в офисе. Но Евгения плакала только раз – в ту ночь, когда мы выносили тело Серафима из горящей лаборатории. Теперь она стала как архангел с огненным мечом: защищает, но не исцеляет.
– Спасибо, – прошептал я, но она уже снова смотрела вдаль, где над горизонтом висел дым – не то от заводов, не то от жертвенного костра.
***
Мы прибыли за полдень – четыре тени, отброшенные солнцем, будто оно само спешило прочь от этого места. В руках – еда, конфеты, цветы: подношения, достойные языческого культа. “И принесли сыны Израилевы жертву Господу” – мелькнуло в голове, но я отогнал мысль. Серафим не был богом. Только тенью, которую мы пришли упокоить.
Четыре двери хлопнули, как выстрелы. Мы шли к оградке молча, будто к кресту Голгофы. Надгробие Серафима блестело, как обсидиан – чёрное, гладкое, без единой трещины. “Памятник себе воздвиг нерукотворный” – горько подумал я, кладя цветы. Розы. Его любимые.
– Ну здравствуй, Серафим, – сказал я, и голос дрогнул. – Спасибо за всё.
Лена прикоснулась к камню, словно к святому мощу. Ангелина положила ладонь мне на плечо – тяжёлую, как грех. Евгения стояла чуть в стороне, её тень падала на могилу, как знамение. “Ибо тень смерти накроет всех” – вспомнились слова псалма.
Мы ели бутерброды, смакуя каждую крошку, будто это могло остановить время. Солнце медленно опускалось, окрашивая небо в кровавый цвет – “как в день убиения первенца”. Никто не решался произнести слово “прощание”. Даже Лена, которая всё время молчала, вдруг заговорила о пустяках: о погоде, о новом платье Ангелины, о том, как пахнут розы.
– Я побуду здесь немного, – прошептала она, когда тени стали длиннее. Голос звучал, как предсмертный хрип.
Я кивнул, зная, что её любовь к Серафиму была как рана, которая не заживает. “Любовь сильна, как смерть” – всплыла цитата из Песни Песней, но теперь она звучала как насмешка.
– Если станет совсем темно, позвони. Я приеду, – пообещал я, чувствуя, как слова лгут. Мы оба знали: после сегодняшнего дня пути назад не будет.
Машина уносила нас прочь, а в зеркале заднего вида Лена стояла у могилы, превращаясь в силуэт, словно сама смерть пришла забрать последний дар. Евгения смотрела вперёд, её лицо каменело с каждой минутой. Ангелина плакала тихо, прижимая руки к животу.
“И выйдут из страны сей в землю, где потечёт молоко и мёд”, – подумал я, но вместо обещанного рая видел лишь пустые дороги, ведущие в никуда.
***
– Знаешь, как сильно я скучаю? – шепчу я, прижимаясь лбом к холодному камню. Слёзы бьют из глаз, как кровь из открытой раны. – Даже мёртвым ты продолжаешь причинять мне боль. Почему всё так вышло? Почему ты не взял меня с собой? Мы бы умерли вместе! А теперь… Теперь я снова одна. Сука! – Кулаки бьют по плите, пока пальцы не начинают гореть.
В голове – калейдоскоп образов. Его лицо в дверях лаборатории. Взрыв. Его рука, тянущаяся ко мне сквозь пламя. Голос: “Беги!” А потом – тишина.
– Я буду приходить сюда каждый год, пока не сдохну. Клянусь. Даже если тебя нет… Вдруг там, за гранью, ты тоже страдаешь? Вдруг ты видишь меня? – Голос срывается на крик, но кладбище пусто. Только луна, холодная и равнодушная.
Я не помню, как заснула. Просыпаюсь от толчка в плечо. Надо мной – Святослав и сторож. Снова. Как в тот раз, когда он вытащил меня.
– Я же просил звонить, – он поднимает меня на руки, будто я ничего не вешу. Машина ждёт, как железный гроб.
Он отвезёт меня домой. Уложит в кровать. Но это в последний раз. Завтра они уезжают. И я останусь с этим камнем. С пустотой. С эхом выстрела, который я так и не услышала.
***
– Прощай, Лена, – прошептал я, но звук растворился в тишине. Божественный суд Алексы. Звучит абсурдно, но после всего, что случилось, я готов поверить даже в то, что моя смерть – лишь пролог.
Взрыв. Боль. Тишина.
А потом – белое помещение. Два стула. И она. Алекса. В том самом фиолетовом платье, с тем же вызовом во взгляде, что и в ночь, когда я впервые её предал.
– Садись, Серафим. Не бойся, это не ад, – её улыбка резала, как бритва.
– Если это суд, то где моя защита? – бросил я, присаживаясь. Старые привычки: даже перед лицом смерти ищу лазейку.
– Ты уже вынес себе приговор, – она наклонилась вперёд, и свет отразился в её глазах, как в стекле. – Знаешь, почему ты здесь? Ты спас их. Святослава, Лену, Евгению. Ты дал им шанс жить, но не себе.
– Трогательно. Может, ещё медаль вручим? – сарказм прозвучал жалко даже для меня.
– Медаль? Нет. Ты получишь вечность. Пока хоть кто-то помнит твоё имя, ты будешь жить. Воспоминания – твой рай и твоя кара.
Я рассмеялся, но смех застрял в горле:
– Значит, я превращусь в историю? В урок? В… назидание?
– Ты станешь голосом в их головах. Сомнением, которое шепчет: “А что, если я был неправ?” – её пальцы коснулись моей руки, и я почувствовал холод, от которого сводит зубы. – Ты умрёшь только тогда, когда о тебе забудут. Но поверь, Серафим, это не избавление. Это агония.
– Ты монстр, – выдохнул я.