Святослав исчез за углом, а я остался смотреть, как Алекса, наконец, умирает – не как бог, а как ошибка в коде. Её глаза-экраны погасли, а тело распалось на молекулы, оставив лишь запах гнилого электрона.
– Прости, – прошептал я, чувствуя, как кровь заполняет рот. – Я не смог… спасти её.
Но Святослав был уже далеко. Его крест на руке светился в темноте, как последний маяк.
Я рефлекторно закрываю рукой лицо, но это не помогает.
Волна выжигает меня, каждую клеточку тела, и я чувствую боль.
Так вот он, какой, суд Алексы…
Однако перед тем, как потерять сознание, я ощущаю стойких и невероятно приятный запах.
Запах.
Цитрусовых.
Духов.
Сообщение от Жени пришло под утро, будто ангел сургучом запечатал весть в экран моего телефона. “Ибо мы не знаем ни дня, ни часа” – пробормотал я, вспоминая её настойчивость, с которой она требовала встречи. Серафим бы сейчас процедил: “Милейшая, ты снова хочешь сделать из меня клоуна на своём алтаре корпоративных игр?” – но мне не до шуток. Женщина, которую даже её создатель-предприниматель не воспринимал всерьёз, теперь сидела на троне из акций и судеб. “И возвысил Господь смиренную, а высокомерную низложил” – думал я, застёгивая рубашку. Её путь напоминал притчу о талантах, только таланты она отбирала у других, как левиафан в юбке.
Ангелина спала, укрывшись с головой, будто прячась от грехов этого мира. Я поправил одеяло – жест, доставшийся от бабушки, которая учила: “Блажен, кто помышляет о ближнем своём”.
Переодевался в другой комнате – привычка, вбитая в плоть с тех пор, как я развелся с первой женой “Не убоюсь зла, ибо Ты со мной” – псалом, который я повторял, вдевая ремень в брюки. Костюм давил, как грех, но Серафим любил повторять: “Милейший, в этом городе даже воздух пропитан адреналином и духами от Кардена”.
Утро встречало тишиной, нарушаемой лишь гулом машин да шепотом ветра. “Се, всё проходит, как цвет травы” – вспомнил я слова псалма, шагая к офису.
Дорога растянулась, будто время застыло в ожидании Судного дня. Новый офис Жени напоминал Вавилонскую башню из детских воскресных уроков – стеклянный исполин, где автомобили покоились в чреве подъёмников, а люди в униформе сновали, словно пчёлы у рафинированного мёда. “И вознеслось сердце человеческое вместо Бога” – всплыли бабушкины слова, когда она читала мне Книгу Притчей. Старых сотрудников Евгения смела, как Иезавель идолов, оставив лишь тех, кто поклонялся новому кумиру – её воле.
Охранник, бывший морпех с татуировкой архангела Михаила на предплечье, кивнул, едва я переступил порог:
– Святослав, как дошли? У Евгении Михайловны для вас “сюрприз”. – Он пожал руку крепко, по-военному, и добавил тише: – “Блажен, кто не осуждён на пиршестве беззакония”.
Лифт взмыл вверх, а за стеклом замелькали автомобили – красные, как яблоки с древа познания. “Хоть одну бы…” – мелькнула мысль, но тут же оборвалась: “Ибо что есть человек, чтобы уповать на коня свою силу?” Вчерашние собеседования в топ-компаниях вдруг показались мне ловушкой, о которой писал пророк: “Се, вы продали себя за ничто”.
“Налаживается”, – горько усмехнулся я, вспоминая Ангелину, спящую под одеялом с вышитым крестом – подарком бабушки. Цена её покоя была слишком велика. Тогда, в детдоме, я мечтал лишь о крыше над головой. Теперь же крыша обрушилась, подминая под грехи, от которых не отмолиться…
Офис Евгении встретил меня запахом ладана и дорогих пород дерева – смесь, которая напомнила детдомовскую часовню, где бабушка водила меня к иконам. Дверь с позолоченной ручкой, вычурной, как венец царя Соломона, приоткрылась без скрипа. “И вошёл я в дом богатый, где всё дышало страхом Божьим” – мысленно перефразировал я притчу, переступая порог.
В полумраке кабинета, среди синих теней, Евгения сидела как судия Давид – прямая спина, руки на документах, словно на скрижалях. Лицо её, хоть и избороздили годы, светилось той же решимостью, с которой она когда-то отняла компанию у Серафима. “Женщина, облечённая в силу, кто может сравниться с нею?” – всплыл псалом, но тут же утонул в горькой усмешке.
– Святослав, я тебя ждала, – её голос звучал, как колокол над лужей тишины.
– Приветствую, милейшая, – вырвалось против воли, и я мысленно выругался: “Не лги языком своим, ибо знают дела твои Господу”.
Она встала – медленно, будто сбрасывая с плеч невидимый плащ власти – и обняла меня. От неё пахло сандалом и кровью. “Как лань, жаждущая воды, так душа моя жаждет Тебя, Боже” – вспомнил я её прежние молитвы, когда мы ещё верили в чудеса.
– Тебе совсем это не к лицу, – она отстранилась, но руки её дрожали. – Как Ангелина?
– Мы ждём ребёнка, – слова повисли между нами, тяжёлые, как камни в реке. “Се, наследие Господне – дети”, – подумал я, но вслух добавил: – Сама знаешь, сейчас столько головной боли по этому поводу. Ты чего-то хотела?
Её улыбка стала острее ножа, вспомнившего вкус Иудиного серебра:
– Да, я хотела поздравить тебя с безупречным окончанием учебы. Экономист, значит? Удивительно.