– Я иногда и сам удивляюсь, – ответил я, чувствуя, как слова цепляются за ребра, будто тернии. – Но благодаря моей жене, которая столько вложила в меня, у меня всё получилось. “Ибо кто наливает новое вино в мехи ветхие, те разрываются…” – мысленно процитировал я Евангелие, вспоминая, как Ангелина штопала мои душевные раны, как бабушка чинила мои детдомовские штаны. – Обучение позади. Мне уже предложили работать в нескольких крупных фирмах, поэтому о работе можно не беспокоиться.
“Се, как прах от лица ветра” – пронеслось в голове, когда я заговорил о прошлом:
– Теперь мне не приходится каждую тысячу зарабатывать, ломая кости и разбивая лица. Но всего этого не было бы, если бы Ангелина не поверила в меня. Именно она давала мне все те знания, учебники, помогала и просто была рядом…
Евгения вдруг подняла руку, будто пресекая исповедь:
– Валюшенька так ничему не научилась. Вместо этого нашла такого же, как ты. Вернее, каким был ты. Ничего не поменялось.
“Не судите, да не судимы будете” – хотелось ответить, но вместо этого я услышал:
– Ты прошёл долгий путь. Я хотела предложить тебе работу. Если ты не против.
Её голос звучал, как псалом на погребении. Никакой иронии – только та же решимость, с которой она когда-то вырвала компанию из рук Серафима.
– Работу здесь? – я скрестил руки, чувствуя, как крест на груди (подарок Ангелины) впивается в кожу.
– Не хочешь? На счёт зарплаты… – она наклонилась вперёд, и свет упал на её лицо, превращая морщины в глубокие борозды, словно писания на скрижалях.
– Не говори, даже слышать не хочу, – перебил я, вспоминая, как Серафим называл её “милейшей” сквозь зубы. – Здесь всё мне напоминает его. Мне больно где-то в душе. Поэтому даже если ты будешь платить мне миллион в день, то я по-прежнему не соглашусь.
Она не дрогнула. Только кивнула, будто пророчица, принявшая жертву:
– Да, ты прав. Мне самой здесь тяжело находиться…
Она распахнула занавески, и солнце хлынуло в кабинет, как река, разделившаяся перед Моисеем. Но свет не коснулся её глаз.
– Жаль, я не могу уйти. Здесь от меня зависит слишком многое.
– Кроме того, мы с женой собираемся переехать отсюда. Ближе на юг. Перед тем как уехать насовсем, мне бы хотелось собраться всем вместе и посетить его могилку. Попрощаться.
“И пойдёт каждый к своим и родным” – пронеслось в голове, но Евгения уже швырнула мне ключи, не оборачиваясь.
Рефлексы сработали, как у Давида перед Голиафом – ладонь сама метнулась вперёд, хотя от боёв я отказался давным-давно. “Талант не пропьёшь” – фраза Серафима, брошенная когда-то в насмешку, теперь горела на ключах.
– Недавно я разбиралась в документах и нашла сообщение от него, – её голос звенел, будто струна на церковной арфе. – Там сказано: “Как только эта груда мышц сдаст на права, купи ему красный „форд“. Деньги в письме. Он всю жизнь мечтал о нём”.
“Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше” – подумал я, вспоминая, как Серафим, бывало, шептал о машине, словно о Святом Граале. Только он знал, как я заглядывался на те „форды“ в витринах, будто Моисей на Землю Обетованную.
Евгения обернулась, и я увидел тушь, растекшуюся по щекам, как реки в пустыне. Она силилась улыбаться, но глаза горели, как угли под пеплом:
– Из всех, кого я знаю, только ты подходишь на эту роль.
“Блаженны плачущие” – хотелось сказать, но слова застряли в горле. Я стоял, сжимая ключи.
– Спасибо, – прошептал я, чувствуя, как металл впивается в ладонь.
Даже из могилы Серафим продолжал играть в свои игры. Но это был не её стиль – Евгения не стала бы подделывать документы. Значит, он и впрямь оставил мне этот дар, словно Иаков – благословение Ефрему.
“Се, всё пройдёт, как тень” – подумал я, глядя на ключи. Но почему тогда так больно?
“На права сдаст – лично куплю” – тогда он сказал мне это в шутку, а я даже подумать не мог, что когда-нибудь буду водить им. Тогда я вообще не мог представить свою жизнь. Только то, как я сражаюсь, дерусь, молюсь…
– Увидимся. – Сказал я, а затем бесшумно вышел из кабинета. Дверь тихо щелкнула, и я услышал всхлип. Серафима уже не вернуть…
***
Шесть лет. Тысячи дней, но память всё равно рвётся наружу, будто рана, не зажившая под рубцом. Иногда мне снится бегство – не от погони, а от самого себя. Просыпаюсь в холодном поту, словно вынырнув из пепла, как феникс, о котором бабушка читала мне в Откровении. “И смерти не будет уже” – шепчу я в темноте, но утро приносит лишь горькую иронию.
Елена выжила. Чудо, если верить врачам. Месяцы у её кровати превратились в ритуал покаяния: я читал ей псалмы, пока она спала, будто слова Давида могли искупить наш грех. Теперь мы связаны нитью, тоньше паутины, но крепче цепей.
“Он нас спас, пожертвовав собой”.
Лаборатория взлетела на воздух, как Содом, оставив после себя лишь пепел и вопросы. Серафим, всегда циничный, вдруг стал Исааком на жертвеннике – только огонь зажёг он сам.