Сейчас я еду к Лене на красном “форде”, который блестит, будто окровавленный нимб. Хочется пройтись пешком, чтобы не осквернить машину царапиной – глупость, достойная самого Серафима. “Ибо где сокровище ваше…” – обрываю себя, вспоминая, как он смеялся над моей осторожностью.
Дом Лены – в получасе езды, но я тяну время, кружа по улицам. Понимаю теперь, почему Серафим презирал прогулки: в автомобиле ты – Ной в ковчеге, защищённый от воспоминаний, которые хлещут снаружи, как потоп.
***
Два коротких стука, скребок, ещё два удара – как условный знак из Книги Откровения. Дверь распахнулась, даже не скрипнув, и в лицо ударила волна запаха, резкого, как благовония у гроба Лазаря. Лена стояла на пороге – тень той, что была. Волосы, когда-то мягкие и шелковистые, теперь напоминали пепел, а глаза – два колодца, в которых отражалась та самая ночь.
– Я узнать, как дела, и пригласить на могилу к Серафиму. Сможешь? – спросил я, чувствуя, как слова тонут в тишине.
Она кивнула, будто марионетка, которой дёрнули за нить:
– И моя Ангелина тоже.
“Где твой брат?” – хотелось крикнуть, глядя на её исхудавшие руки. После взрыва Лена стала как Сусанна в неволе – молчаливая, сжавшаяся в комок боли. Только в нашем кругу она позволяла себе короткие фразы, но даже они звучали, как отзвуки псалмов на пустом месте.
– Можешь зайти на чай? – голос её дрогнул, как струна под пальцами левита.
“Не оставляй меня, ибо Ты – Бог мой” – вспомнились слова псалма, когда я ответил:
– Ангелина скоро проснётся. Хочу приготовить ей завтрак.
Она не настаивала. Только кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде улыбки – бледной, как луна в Книге Притчей.
“Ибо все они – как овцы, которые погибли”, – подумал я, спускаясь по лестнице. Три женщины, связанные кровью и пеплом Серафима, теперь собирались вместе, как ученицы у гроба Христа. Но если Евгения превратила боль в империю, а Ангелина – в молитву за нерождённого ребёнка, то Лена… Лена осталась в той самой лаборатории, обречённая блуждать среди развалин, как дух в долине сухих костей.
“Скоро ли рассвет?” – шепнул я ветру, сжимая ключи от “форда”. Машина блестела, как серебряный гроб, и я знал: Серафим смеётся где-то там, за гранью.
***
– А вот и я, дорогая, сюрприз! – Я поставил поднос с чаем и яблоками на тумбочку, стараясь не греметь. Ангелина лежала, как Мария в Вифлееме – усталая, но светящаяся изнутри. Живот её вздымался под одеялом, словно обетование, данное в пустыне.
– Спасибо, – прошептала она, обнимая меня слабыми руками. Тело её пахло молоком и мятой – запахом, который я начал ненавидеть в больницах, но здесь он казался святым.
– Не торопись. Я помыл посуду, – сообщил я, вспоминая, как Серафим смеялся над моей манией чистоты. – Спокойно доедай. Ты сможешь поехать с нами сегодня на могилку Серафима?
– Да, думаю, да, – она говорила сонно, будто из-под воды. Третий триместр давил на неё, как грех Каина.
Когда я вышел на кухню, чайник уже пел псалом. “Ибо от младенца и до старца Ты назван Помощником” – вспомнил я слова, которые бабушка шептала над колыбелью. Ангелина появилась через десять минут – бледная, но улыбающаяся, как луна в Книге Притчей.
– Что читаешь? – спросила она, кивая на книгу.
– “
Она коснулась обложки пальцами, будто благословляя.
– “Знаешь, Ангелина, в этой книге все персонажи – рабы чужого замысла. Но мы-то с тобой… Мы же можем построить свой дворец, верно?”.
Ангелина замерла, уловив горечь в моём голосе. Мы оба знали: ребёнок станет новым заветом. Но даже здесь, в тепле кухни, я чувствовал дыхание прошлого. Книга лежала между нами, как жертва на алтаре, а яблоки на тарелке напоминали о древе познания – сладком и проклятом одновременно.
***
Мы ехали четверо – как посланники, везущие жертву в ковчеге из красного металла. Лена с Ангелиной шептались на заднем сиденье, словно две Марии у гроба, а Евгения замерла справа от меня, прильнув лбом к стеклу. Её профиль напоминал икону – строгий, с золотистым отливом от солнца. “И взглянул Илия на небо, и вот – колесница огненная” – подумал я, ловя её отражение в зеркале.
День пылал, как кадильница, раскаленный до бела. Дождь, который лил в прошлые приезды, теперь казался притчей – “утро дождём, и утро дождём, а сегодня Господь посылает солнце праведникам”. Но чьи мы праведники?
– Вы же будете скучать? – Её голос прозвучал, как камень, брошенный в колодец.
– Конечно будем. Будем созваниваться, – ответил я, чувствуя, как ложь царапает горло. “Ибо где сокровище ваше…” – мысленно закончил я фразу, вспоминая, как Серафим смеялся над прощаниями.
Она кивнула, не отрываясь от окна, и я рискнул:
– Последи за Леной некоторое время. Я понимаю, что ты работаешь, но…
Её рука дёрнулась, будто я прикоснулся к свежей ране.
– Хорошо, – выдохнула она, и в этом “хорошо” звучал псалом: “Сердце чистое создай во мне, Боже”.
Она обернулась. Лена смеялась, показывая Ангелине какую-то фотографию на телефоне – редкая улыбка, словно проблеск света в пещере Лазаря.