- Нимб не жмет? – ехидно поинтересовался оборотень.
- Не, в самый раз, – погладив себя по голове, самодовольно ответил Готфрид, – и вообще, что за история с разрушенным Блодхартом? Ал его тебе не достроил?
Ридэус в очередной раз незаметно стоит в тени колонн и наблюдает за тренировкой белокурого человека. И с каждым днем он все больше убеждается в том, что человек в Алане Салливане медленно умирает. Но то, что рождается на его месте, заставляет ощетиниться и с трудом подавлять желание укутаться в собственные крылья. Есть в этом Салливане что-то, от чего у Рида мороз по позвоночнику ползет.
Это запах смерти, который с каждым новым днем все отчетливее ощущается в замке. А вместе с ним приходят тени безумия и ужаса. Это черная тварь в человеческом теле, с лицом настолько прекрасным, что доводит многих молодых мечников. Они чувствуют в нем человека и тянутся за ним. Их кровь вскипает каждый раз, когда они следят за ним. Но они не видят того, что видит он. А Рид с каждым днем все больше уверяется в том, что в свой замок орден впустил чудовище.
Салливан похож на Ивона разве только внешностью, и то – не копия. В его грозовых глазах нет ни капли холода, который так щедро дарили глаза его бывшего командира. Наоборот, в них столько огня и страсти, столько ненависти, что хватило бы на кровь всего мира. В последнее время это единственное чувство, которое Алан ощущает постоянно. Рид знает наверняка, потому что он задыхается от ее липкой тьмы. Но Свилион этого просто не замечает. Он слепо идет за тем огнем, которым так щедро делится с ним этот мальчишка. Магистр просто нарадоваться не может, смотря на своего нового любимца. Он за какую-то неделю успевает полностью завладеть всем вниманием Свилиона. Кроме него, он не подпускает к себе других. Тренируется всегда в одиночестве и проводит свои вечера не в общей гостиной, а в покоях магистра.
Рид смотрит на четкие резкие движения крепкого тела, слышит звон мелькающих со смертельной скоростью клинков и не может забыть тот вечер, когда он впервые увидел это. У него до сих пор перед глазами стоит полумрак комнаты, он помнит и кресло старого магистра у горящего камина. Свилион говорит тихо, рассказывая легенды о первых Мечниках, а у его ног, словно верный пес, на мягкой шкуре сидит Салливан. Он откидывает голову на колени Свилиона и жмурится, когда его волос в ласке касаются худые пальцы. Он похож на огромного кота, разомлевшего от ласки, только Рид видит то, чего не замечает Свилион. На губах его «любимого мальчика» играет леденящий кровь оскал.
Рид помнит это и чувствует, что они совершают одну ошибку за другой, только не может понять где. Он следит за мальчишкой уже почти две недели и ждет его бунта, побега, нападения, да чего угодно! Но ничего из этого не происходит. Вместо этого Алан сутками закапывается в старинной библиотеке и, грызя утащенные с кухни яблоки, углубляется в чтение. Он не пропускает ни одного трактата, ни одного манускрипта, и неважно, на каком он языке. Он впитывает их знания как губка. Примеряет на себе и, переделывая под себя, выдает такое, что впору поседеть.
В последний раз, когда этот шельмец пошалил со своими новыми силами, рухнула северная башня и вся прилегающая к ней стена. После экспериментов в химической лаборатории трех ученых, присланных Амикусом, пришлось соскребать со стен. А этому поганцу хоть бы хны. Он только шаркнул ножкой и, спрятав за спину руки, посмотрел на взбешенного до предела Свилиона глазами непорочного ангела. Магистр забыл причину своего предполагаемого сердечного приступа уже через десять секунд. Это раздражает, заставляет скрипеть зубами от злости, потому что глупый никчемный мальчишка, лишь по счастливой случайности получивший себе Искру, завладевает его местом. Тем, которое он с таким трудом получил ценой собственной крови, пройдя по головам сотен тысяч.
Именно эта злость становится той самой причиной, из-за которой он молчит об охоте, которую устраивают на человека взбешенные его привилегиями молодые вампиры. Он не даст им убить зарвавшегося сопляка, но это послужит ему хорошим уроком. И потом, он же не будет виноват, если малыша хорошенько попользуют. Не надо провоцировать голодных до такой жаркой крови хладных...
Алан чувствует, как меняется. Процесс идет уже не по дням, а по часам. Его мысли принадлежат уже не только одному ему. Там прочно засели голоса чужих. Они шепчут ему свои истории и днем, и ночью. Его кровь больше не холодна, теперь она пылает, словно костер, и от этого порой больно до слез. Он ловит губами морозный воздух на крыше смотровой башни и, раскинув руки, пытается услышать шелест за спиной. Но вместо него до ушей долетает полный боли крик и хруст ломающихся костей.
