Оленька стояла возле жаркой печи, на которой урчали, шипели и булькали всевозможных размеров кастрюльки. Седовласый мужчина, высокий, статный, грудь колесом, сжимал в руках ухват с чугунком, от которого исходил такой аромат, что у проснувшегося, заурчало в животе. Он еще ниже отвесил поклон, в сторону печи, мгновенно определив степень подчиненности по иерархической лестнице.
– Тише, Гриня, гостя нашего разбудил, – и, уже обращаясь к Лиёну, Арина продолжила – проходи, сынок, присаживайся за стол, у нас, вишь-ка домашние посиделки. Знакомьтесь, это наш гость, Ван Лиён, он прибыл к нам издалека, прошу любить и жаловать и не обижать.
Арина предложила ему стул рядом с Оленькой в торец стола. Напротив, с черпаком в руке, стоял «старший», так подумал гость, а Оленька прошептала ему на ухо: Это дядя Всевладий, любитель что ни будь сварганить на кухне. Ты его не бойся, вид у него грозный, но нраву доброго, смешливого, придирается только к стряпне.
Хмуря ржавые брови, словно они у него были обожжены огнем, поглаживая короткую светлую бородку, он осмотрел яства на столе, и удовлетворенно крякнув, провозгласил: «Восславим же, други братчину, восславим же печь нашу матушку, нижайший поклон хозяюшке, передаю тебе Арина, ковш сей благословенный, выкованный мною самолично из серебра, дабы позволила нам вкусить щец из этого чугунка, а хлебушек у нас с собой припасен, доставай, Ладушка, угощай родню.
– Это Лада, жена дяди Севы, – прошептала Оленька.
Лиён смотрел на девушку, что кротко улыбнувшись, отбросив золотистую косу за спину, доставала из льняного мешочка круглые хлебцы. Ее головку украшал веночек из голубеньких цветочков, белое платье было украшено лишь красным пояском под грудью.
– Олицетворение женственности, покорности, – свезло так свезло этому дядьке, – подавляя в себе раздражение, подумал Лиён, – и откуда из меня лезут эти пошлые словечки? Прочь, прочь, дурные мысли, не забывай, кто ты есть на самом деле, Ван Ли Ён!
Круглый хлебц, сияя аки солнышко, лежал рядом с миской, в которую Арина наливала густой суп, цвета утреннего солнца. Золотистый с красным оттенком, только что извлеченный из огня… У Лиёна опять заурчало в животе, но он терпел, негоже младшему набрасываться на еду поперек старших. Он вдохнул поднимающийся пар, густой капустный дух щекотал ноздри. Лада взяла из рядом стоящей миски с зеленью одну веточку тимьяна и положила Всевладию в его миску с супом. Наверное, это ритуал у них такой, – подумал изнывающий от голода Лиён, глядя, как неспешно, соседи по столу опускали веточки зелени друг другу в суп. Наконец, и его посудина обрела завершенность. Все взяли ложки в руки, и смотрели на Всевладия.
Еще раз пригладив свою бородку, он оглядел присутствующих, зачерпнул немного супа, дунул на него несколько раз и, причмокивая втянул в себя.
– Хвала небесам! Удачный будет год, плодовитый, наваристый!
Все облегченно заулыбались, и, окуная ложки в похлебку, пробовали, хвалили Арину, переговариваясь меж собой. И только Гриня, мрачно вкушал этот восторг, который наполнял и желудок Лиёна, смывая раздражение.
Всевладий, откинувшись на спинку стула, зычно пробасил:
– Ну-с, Дана, твой черед, чем угощать будешь?
Поднялась из-за стола девушка, в голубеньком платьице с широкими рукавами, волосы цвета спелой пшеницы струились водопадом до пояса. Комнату наполнил странный запах, и Лиён склонившись к Оленьке, – спросил:
– Чем пахнет?
– Это водяные лилии. Любит, Дана эти цветы.
Лиён не отрывал взгляда от девушки. Она даже бледнее Оленьки, и кожа такая тонкая и прозрачная, ощущение, что можно увидеть сквозь нее стену и занавеску. На ее лице плещутся два прекрасных, слегка зеленоватых озера. Невесомой ручкой, на которой синели венки, она указала на блюдо с большими кусками рыбы, щедро сдобренные зеленью.
– Вот схаб белужий, дядюшка, угощайтесь, а это огнево, кому по нраву пожирней, а это щучий пласт. Деду Грине, наверное, понравится…
Словно завороженный он любовался не только хрупкой красотой девушки, но и тихим голосом, что журчал, словно ручеек, пробегая по мелким камушкам, манил чистотой и прохладой, ее улыбка озаряла всех присутствующих, или только его? Он уже жаждал услышать ее тихий, словно весенняя капель, смех, что слышался ему во сне.
–Дык, кто бы и сомневался, только не я! – опрокинув остатки супа прямо из миски себе в рот, воскликнул Гриня. – Кому-то пожирней, а мне так щучий хвост!?! Он длинно рыгнул, приведя в замешательство окружающих. Кто-то захихикал, помахивая ручкой возле носа, кто-то возмущенно отворачивался.
У Даны, от таких обидных слов, на глазах появились слезы, и она, захлопав ресницами, «прожурчала»:
– Дедушка, это же филейная часть, самая мягкая и самая вкусная, – голосок дрожал, крупные слезы, катились жемчужинами, гулко ударяясь о стол, а затем звонко об пол. Так, во всяком случае, показалось Лиёну, он сделал порывистое движение, что бы встать, но Оленька удержала его.
– Не вмешивайся, Дане плакать, что с горы катиться, да и весенний дождик лишним не будет.
