Мы останавливались поесть, ничего другого: только останавливались и ели. Сверкающие золотые листья и травы, обсыхающие придорожные осенчуки и тимофеевка — все это в ясный день выглядело как гимн солнцу, хотя, если вдуматься, их механизм коммуникации с солнцем уже отправился в утиль. Первыми сдались гледичии, насыпав сверкающие дорожки из семян вокруг сточных канав в городе. Потом облетели клены цвета сладкого картофеля и ветчины. Обочины всех дорог, по которым мы ехали, украшал слой конфетных бумажек — листьев — либо строй кукурузных будыльев. Как это типично — когда любовь ушла, остается красивый труп. Дубы стояли золотые на голубом, как что-то королевское, или тускло-черновато-красные, как апельсин-королек. Мы ехали и смотрели на них через лобовое стекло, думая каждый о своем. Как-то вечером перелетные певчие птицы, привыкшие ориентироваться на луну, приняли за нее красные огни вышки сотовой связи, и мы смотрели, как птицы рвутся в клочья о стальные ванты. Еще один символ роковой любви.
Проезжая мимо, отец притормозил, потом снова набрал скорость. Молчание было не самым худшим вариантом, хотя и в нем была скорбь и необходимость выживания. По временам дорогу перебегали кролики.
— А кролики ночные животные? — спросила я.
— Угу.
— А почему тогда они и днем попадаются?
Отец долго молчал.
— Они работают посменно, — сказал наконец он.
С нарастающим на заднице слоем жира, робкая, подверженная укачиванию в любой машине, кроме грузовика, — может быть, я сама не подозревала, насколько хорошо приспособлена к сельской жизни. Мы возвращались ночью. Отец хлопал дверцей грузовика и поднимал глаза в огромное, зоркое небо.
— Адски красивые небеса, — говорил он.
Дома он принимался смотреть ночной выпуск новостей, в котором теперь каждые две недели проводили «перекличку славы» — показывали фото американских солдат, погибших в Азии, рядовых со свеженькими личиками. Показ шел в тишине. На каждой фотографии значилось имя, чин и родной город убитого. Это были лица младенцев, младенцев в панамках защитного цвета. Очень редко попадался кто-нибудь постарше, офицер, и отец каждый раз вопил: «Ага! Вот как! Подполковника достали!» Полуполкан, на военном жаргоне. Однажды показали целого «полкана», и отец горько заухал. Солдаты смотрели с экрана телевизора с упреком, как милый и несчастный ребенок, оставленный в детском саду с воспитательницами-садистками, глядит в окно вслед уходящему. Отец начал курить сигареты матери, «Кэмел-лайт». Ей они особенно не вредили, а вот отец охрип и стал кашлять, во всяком случае по ночам. У его кресла накапливались кучи посуды от выпитого бренди — сначала рюмки, потом стаканы для виски, потом кофейные кружки. Однажды ночью в «перекличке славы» показали моего брата. По случайности эту передачу мы смотрели все вместе, я и родители, и были так ошарашены, что окаменели. Роберт тоже выглядел как младенец, на которого напялили шляпу военного. Она смотрелась нелепым темным пятном, словно добавленным исключительно ради композиции фото. Глаза глядели загнанно, как у оленя в свете фар. Что в них отражалось — зарубежная политика США? Случайная реплика скучающего фотографа? Свет фотовспышки, зловещее предвестие иной вспышки? Он не улыбался.
— У Роберта усталый вид на этом фото, — сказала наконец мать.
— Да, — согласился отец, выключил телевизор и ушел.
Часы перевели назад, и теперь в четыре часа уже начинало темнеть. Я открыла лэптоп и принялась сочинять письмо Мерф. Она взяла годичный отпуск от учебы и сейчас работала со школьниками в Батон-Руж. Я написала ей про брата, и она прислала ответ, полный ужаса и сочувствия, приложив
Просматривая архив имейлов, я наткнулась на последнее письмо Роберта, полученное, как теперь казалось, давным-давно — всего лишь прошлой весной. При виде его я застыла. Как я могла его не прочитать? Почему просто убрала в долгий ящик, как будто оно ничего не значило? Почему я такая моральная уродка? Ничья не сестра. Глаза жгло, они сами собой зажмуривались, но я открыла их, чтобы наконец увидеть, пусть расплывчато, что написано в письме.