— Заткнись, на… — сказал третий, и скоро нас уже выкатили из церкви туда, где стоял катафалк. Я прислушивалась, ожидая голоса отца, но его не было. Нас приподняли и засунули в машину, и тут я действительно услышала отцовский голос: «Где Тесси?», а потом материнский: «Не знаю. Может, поехала вперед, на кладбище, с какими-нибудь друзьями».
Я буду лежать с братом во веки веков. Я спасу его от мусорной свалки забвения. Авось поможет наш давний строительный раствор — жвачка, клей и кунжутные семечки; обильное питье; на перекус — сыр. Если захотим, закажем по телефону пиццу и кока-колу. Катафалк тронулся, и мы поехали на окраину города, к Деллакросскому общинному кладбищу. Это название намекало, что все похороненные здесь принадлежали к некой общине. Ну что ж, по прибытии мы, может быть, устроим грубое подобие пикника: можно, например, ломать барабанные палочки, отобранные у барабанщика, и загадывать желания. Я гладила смятое тело Роберта, и от чудовищной вони — словно дерьмо гниет в пластмассовом пенале — мне уже не казалось, что он рядом. Я была ближе к нему той ночью на салатном поле. А здесь, в этой смрадной тесноте, на самом деле вовсе не он.
У меня пошла носом кровь. Сперва я подумала, что это слезы, но потом ощутила металлический вкус. Я не знала, что делать в таких случаях. Рот наполнился ошметками, похожими на клочья печенки. Я вытерла нос, чувствуя сгустки среди слизи и крови. Но все так же лежала рядом с останками — это слово как нельзя более подходило к сляпанному кое-как чучелу. Я буду тут лежать и неведомым образом поддерживать Роберта в живых воспоминаниями. Собирать его заново своей болтовней. По утрам я буду говорить ему «доброе утро», а вечером «спокойной ночи». Было немыслимо думать, что я больше никогда в жизни не пожелаю ему ни того, ни другого. Я буду лежать рядом и пересказывать ему все виденные мною фильмы. Я не допущу, чтобы меня оставили ничьей не сестрой. Я буду лежать здесь, пока… Тут я начала взвешивать свои перспективы.
Машина приехала на стоянку, сотрудники похоронного дома разложили каталку, пришли гробоносцы, и я решила дать о себе знать. Выбраться не то чтобы в удачный момент, но хотя бы при минимальном количестве свидетелей. Когда друзья Роберта стали поднимать гроб на каталку, я толкнула изнутри крышку, высунула голову и возвестила о своем присутствии.
Потом вылезла совсем. Свет резал глаза.
— Что за черт? — воскликнул один дружок Роберта.
— Это его сестра, — сказал другой.
— Что ты там делала?
И тут подбежала рыдающая мать, отодвинула меня и обхватила, прижимая к себе, и сделала парням знак, чтобы закрыли крышку.
На кладбище дали залп из винтовок — салют. Пороховые газы в честь Дави-На-Газ. Это я помню. Кладбище походило на забетонированный музей скульптуры под открытым небом — не то ангелические гаргульи, не то звероподобные херувимы, кто их различит. Белые кресты, крытые горшки с геранями и тисы, обстриженные в идеальный конус. Барабанщик тоже был, как я и ожидала, но никто не стал ломать его палочки и загадывать желания. Зазвучала мелодия отбоя, знакомая и грустная:
И волынщик вступает, словно падая с моста, на разрыв легких:
Потом большой флаг удивительно аккуратно сложили треугольником и вручили матери. Она не стала ни прижимать его к сердцу, ни благодарить за искусное складывание, а лишь торопливо запихала в сумочку. Потом мы поехали домой. Соседи натаскали нам еды — кассероли, прикрытые фольгой, громоздились на кухонном столе. Как будто кто-нибудь умер. А поскольку кто-то и в самом деле умер, такая картина, по крайней мере, ничему не противоречила. Я пошла наверх, к себе, в розовую спальню, и фактически не выходила оттуда месяц.