Родители оформили за меня академический отпуск по болезни. Мне велели отдыхать, пока я не почувствую себя лучше. Наш дом превратился в подобие Krankenhaus[36]. Мне приносили местные газеты прямо в комнату, и я пыталась их читать. Я узнала, что все дикие утки в нашем округе обездвижели; что ж, я стану одной из них. На самом деле во всех газетах писали, что утки потеряли способность летать, подцепив что-то вроде ботулизма — они наелись рыбы, которая плавала в зараженной воде. Где источник заражения? Больница слила в реку отходы или микробы сами собой зародились в застойной воде пруда? Никто не знал. Находились факты в поддержку как одной, так и другой теории. Но уткам парализовало крылья — они не только летать не могли, но и тонули в воде. В других статьях рассказывалось о том, что утки сходят с ума из-за высокой концентрации ртути: если верить статье, они бросали свои гнезда, убредали прочь и строили новое гнездо на новом месте, а о прежнем забывали. Я лежала больная, ничего не ела, с трудом поворачиваясь под одеялом, беременная печалью. Мысли хаотично блуждали, как луч света из окна, оказываясь то там, то здесь. Мои дни не то что стали менее насыщенными — теперь они были абсолютно пусты.
Холодало. Японские божьи коровки, завезенные в наши края много лет назад для борьбы с вредителями сои, оккупировали окрестные фермы, в том числе нашу. Они образовали блестящую оранжевую корку на окнах и дверях, а когда их смахивали, они кусались. По ночам те из них, кому удалось пробраться в дом, трудолюбиво колотились об абажуры.
Певчие птицы наелись перебродивших ягод шелковицы и оставляли фиолетовые кляксы помета на ветвях и перилах. Спьяну они забыли улететь на юг и теперь сидели на голых ветках.
В грозу трех коров убило током на Хупен-роуд.
Жизнь была невыносима, и все же люди ее переносили. Мне казалось, что я провалилась в программу нашего прошлогоднего курса «Введение в мифологию». Работа горя, которая может продвигаться лишь небольшими, нетвердыми шажками, казалась мне сначала геркулесовым подвигом. Потом сизифовым трудом. Потом подвигом Персея. Потом историей нимфы Эхо. В конце концов человека бесповоротно и преждевременно превращало в цветок или дерево — с изгибом стебля как у цветка, с жадно тянущимися ветвями, как у дерева. Парализована. Но все еще оставалась обувь. И ужин. И обязанности по хозяйству. У меня наблюдалось улучшение, если выражаться медицинским языком, хотя я сама нисколько не чувствовала себя лучше. Осенние недели шли, я начала мало-помалу выходить из комнаты и помогать отцу в полях. Иногда я даже ездила с ним — проселочными дорогами, мимо друмлинов и морен — в Чикаго. Мы возили картошку и трехсезонную молодую зелень в рестораны, а иногда торговали на фермерских рынках. Отец всюду носил с собой солдатский жетон брата. Порой вся земля казалась мне могилой. В другое время — более оптимистично — огородом.
Мы выезжали ранним утром, на рассвете. Земля клубилась дымкой росы — таким тяжелым плотным волшебным паром, что, если дорога ныряла в низину, видимость падала до нуля. Казалось, что поля подернуты огнем и дымом, словно предвещая сошествие или вознесение каких-нибудь богов. Интересно каких. Может, правду говорят про наш округ: на него устремлено внимание космоса. Но потом воздух делался прозрачным и начинался ясный, пронизанный светом день. Я разглядывала тюки сена третьего укоса — они, плотно свернутые, лежали на идеально вымеренном расстоянии друг от друга, будто разложенные художником по рекламе.
Приходилось продолжать жить — хотя бы из вежливости к окружающим, если уж не было никакой другой причины. Мы с отцом заводили разговоры на совершенно случайные темы.
— Морские коньки живородящие, — начинала я. — Но рожают у них самцы. Почему мы называем их самцами, если они рожают?
Отец молча вел машину, обдумывая ответ. Потом говорил:
— Они сами на этом настояли. Они не хотят повторить судьбу божьих коровок. У тех такие проблемы с гендерной идентификацией, что только держись!
Я старательно смеялась. Я была благодарна отцу за попытки признать мое существование, быть со мной, как ему ни тяжело. Впереди плавало нелепое нагромождение туч — словно воздушные шарики надули для праздника, что вот-вот начнется. Группы гусей ползли по небу, металлическими гудками возвещая свое отбытие на юг.