— По мне, похоже на поиски пары, — сказала я, и Сара снова обернулась и начала исследовать меня взглядом. Теперь я поняла, что она выше меня как минимум на два дюйма: я могла смотреть на нее снизу вверх, заглядывая в ноздри, где переплелись волоски, как переплетаются ветви дерева, если смотреть снизу, от корней. Она улыбнулась. От этого щеки у нее стали выпуклыми и темная тень нарисованного румянца показалась призрачной, неправильной. У меня кровь прилила к лицу. Поиски пары? Что я вообще об этом знаю? Мерф, моя соседка, уже провела всю работу, нашла себе парня и, по сути, покинула меня, чтобы спать с ним каждую ночь. Она оставила мне в наследство вибратор-фаллоимитатор — странную жужжащую штуку, которая, если включить ее на полную мощность, крутилась в воздухе, будто палец шутника: «Гипноз, гипноз, хвать тебя за нос!» У кого может быть такой пенис? Разве что у циркача! Может, у Берта Ланкастера в фильме «Трапеция». Я так и держала вибратор на кухонном столе, где бросила его Мерф. Иногда я размешивала им какао. Правда, в прошлом году у меня было одно настоящее свидание. Я подготовилась к нему — под далась гипнозу в магазине женского белья и купила за сорок пять долларов черный лифчик пуш-ап на косточках, с подушечками, наполненными водой и маслом, очень натуральный на ощупь: автономная грудь, живущая своей жизнью, независимой от носителя. Когда я его надевала, это выглядело так, будто странное черное животное присосалось ко мне и упивается моим молоком. Носить этот лифчик было приятно — будто плаваешь в воздухе. Мне было жарко; я казалась себе священной жертвой и потому воображала, что лифчик повысит мои шансы на успех в жизни. Поскольку, как я однажды пошутила, мой собственный бюст остался в подвале городской библиотеки Деллакросса — я бросила его там, чтобы разгрузить позвоночник.
Все мои приготовления оказались тщетными, как жесты мухи, лихорадочно чистящей лапки одна о другую: несчастный парень откашлялся и объявил, что он гей. Мы лежали у меня на кровати, раздетые не до конца, и черное нижнее белье словно объявляло траур по несостоявшимся отношениям. Спину парня усеяли розовые прыщи: «спиныщи», как он выразился. Я провела пальцем: что-то вроде азбуки Брайля, повесть о животной энергии, не имеющей выхода.
«Я голубой, как лента на шляпе у Дика», — провозгласил он, считая откровенность, или притворную откровенность, лучшим средством убить надежду (признаюсь, что я, если прибегнуть к выражению отца, подсластила свою собственную лилию и позволила надежде перерасти в ожидания).
«У Дика?» — повторила я, глядя в потолок. Я понятия не имела, что это значит. Я кошмарно и бессловесно думала о ленте на шляпе, которую мог бы носить Дик Хикок. После этого признания мы лежали еще примерно час, дрожа и чуть не плача, а потом встали и, совершенно непонятно с чего, решили испечь кекс. Хотели заняться сексом, а вместо этого занялись кексом?
«Ты мне правда, правда очень-очень нравишься», — сказала я, когда кекс был готов. Парень ничего не ответил, и тяжелое, неподатливое молчание вошло в комнату и завибрировало, как звук.
«Здесь что, эхо?» — неловко спросила я.
Он посмотрел на меня с жалостью:
«Ах, если бы. Но нет».
Сказав это, он отправился в ванную и вышел накрашенный всей моей косметикой. Почему-то это навело меня на мысль, что он врет.
«Ты знаешь, — сказала я, испытывая его, но в основном умоляя, — если ты очень-очень сосредоточишься, то сможешь поменять ориентацию. Я совершенно уверена. Просто время от времени расслабляйся, закрывай глаза и делай над собой усилие. Гетеросексуальность… ну… Она требует усилий. — Я сама слышала умоляющие нотки у себя в голосе. — От кого угодно!»
«Возможно, я на такие усилия не способен», — сказал он. Я сварила ему кофе. Он попросил сливки, потом кольдкрем и бумажные полотенца. Потом ушел, прихватив кусок теплого кекса. Больше мы не встречались, если не считать одного раза, когда я, идя на лекцию, заметила его на другой стороне улицы. Он был с бритой головой, в тяжелых фиолетовых ботинках и без плаща, хотя шел дождь. Он перемещался зигзагами, подпрыгивая, словно избегая снайперского огня. С ним была женщина шести с лишним футов росту и с таким кадыком, словно проглотила небольшой кулак. Длинный шарф — его или ее? Я не смогла понять, по временам казалось, что общий на двоих, — торжествующе реял вслед за ними по улице, как хвост воздушного змея.
Наконец Сара снова повернулась к окну:
— Соседи поставили невидимый забор, только что. В ноябре. Я уверена, он вызывает рассеянный склероз или что-нибудь такое.