Запертая лестница полностью

Le Petit Moulin. Я немножко слышала о нем. Это был один из дорогих ресторанов в центре города. Каждая закуска свежеощетинена укропом, каждый суп, каждый десерт украшены каплями соуса, прицельно точными и дорогими, как картины Поллока, филе и бифштексы посыпаны лавандовой пылью из кладовой эльфов. Студенты там не бывали. Студентка могла попасть в такое заведение лишь по случаю помолвки с парнем из студенческого братства или интрижки с заместителем декана, ну или привести туда своих родителей, обывателей из пригорода, приехавших навестить дочку и обеспокоенных, как она тут вообще. Я знала, что в Le Petit Moulin подают блюда, названия которых звучат как имена музыкальных инструментов: тимбали, кнели. Одному Богу известно, что это такое. Однажды я подошла к освещенной витрине ресторана рядом со входом и заглянула в меню. Горечь собственного изгнания подступила к глазам. В этом ресторане наверняка подают картофель моего отца, хотя сам отец не мог бы себе позволить тут поесть. Самый дешевый ужин стоил двадцать два доллара, самый дорогой — сорок пять. Сорок пять долларов! За эти деньги можно купить масляно-водяной лифчик!

Я снова принялась рыться в поисках резюме. Оно оказалось сложенным в несколько раз и мятым, но я все равно вручила его Саре. И заговорила:

— Мой отец снабжал несколько здешних ресторанов. Пару лет назад, кажется.

Сара Бринк заглянула в мое резюме:

— Вы родственница Бо Келтьина? Картофель Келтьина?

Я вздрогнула, услышав, как картофелины моего отца — кеннебеки, норланды, понтиаки, юконские золотые, одни размером со стеклянный шарик, другие с грейпфрут, смотря по тому, когда их копали, не было ли засухи, нашествия колорадских жуков, — подытожены единым словом и названы вслух прямо здесь, в этой гостиной.

— Это мой отец, — сказала я.

— Ну как же, я очень хорошо помню твоего отца. Его «кламатские жемчужины» славились. И «желтые пальчики». И «пурпурные перуанские», и «розовые финны». Он первый начал продавать их в таких маленьких корзиночках, сеточками, как драгоценные камни. И этот его новый сорт, который он назвал «утиные яйца Келтьина». У меня была теория насчет этого сорта.

Я кивнула. Когда отец с матерью возвращались после медового месяца, проведенного в Англии, отец попросту протащил контрабандой через таможню в Чикагском аэропорту «джерси рояль» со множеством глазков. Вернувшись в Деллакросс, он начал выращивать их в горшках и корытах зимой в сарае, а по весне — в открытом грунте и под псевдонимом «утиные яйца» продавал в рестораны.

— Я, бывало, бегала за ними на фермерский рынок к шести утра. В апреле надо будет снова включить их в меню. — Она ушла в свои мысли. Все же мне было приятно услышать хороший отзыв об отце. У нас в городке его не очень уважали как фермера: считали дилетантом, огородником, у него даже не было настоящего хозяйства, только утки (которые по весне жестоко насиловали друг друга, к чему мы так и не привыкли), собака, трактор, веб-сайт (веб-сайт, рехнуться можно!) и две декоративные, сомнительной удойности коровы со звездочками во лбу. (Их звали Бесс и Гесс, или, по версии отца, Молоко и Навоз, и отец не позволял им толочь копытами берега ручья, как позволяли своим коровам здешние фермеры. Однажды я подоила Бесс. Перед этим я коротко подстригла ногти, чтобы не сделать ей больно. От ее волосатого вымени с прожилками цвета лаванды меня чуть не стошнило. «Ну ладно, тебе необязательно больше доить», — сказал отец. Что я за фермерская дочь такая?! Я уперлась лбом в коровий бок, чтобы не упасть, мне стало тепло, меня все еще мутило, и я почувствовала, что люблю Бесс.) Еще у нас одно время была жизнерадостная свинья по имени Хелен. Она приходила, когда ее звали, и улыбалась, как дельфин, когда с ней разговаривали. Однажды она исчезла. Через несколько дней, утром, за яичницей с беконом мой брат спросил: «Это Хелен?» Я уронила вилку и закричала: «Это Хелен? Это Хелен?!» Мать тоже перестала есть и жестко посмотрела на отца: «Бо, это Хелен?» Со следующей свиньей нас не стали знакомить. Звали ее WK3746. Позже мы завели милую, но капризную козочку по имени Люси. Она иногда скакала по двору с нашей собакой Кляксой, свободная, как птичка.